Собственно, ничего, говорит Арно, я стоял и отстоял три часа. Время от времени я кричал своему соседу, и поначалу он откликался. Временами мне казалось, что я слышу, как играет оркестр, звуки трубы и контрабаса, а может, мне мерещилось. Потом в моем воображении стали возникать картины, я видел танцующую и смеющуюся Рику, видел, как она высматривает меня, слышал даже, как она спрашивает подругу: Арно, куда же делся Арно? Но тут вдали послышался собачий лай, плескалась о сваи вода, и мое видение исчезло. Когда вечер подходил к концу, я бы, наверное, мог бросить свой пост, а может, меня сменили бы — хотя, кто же? — но я стоял и думал об этом Калинине, который задал нам хорошую задачу со своим коллективом.

Наконец я услышал, что люди расходятся по домам. Между заборами засветились велосипедные фары, зарокотали мужские басы, где-то за деревней раскатывался девичий смех — мимо меня не прошло ни души. За мельницей дорога кончалась. Я стоял, пока все не смолкло. Около часа ночи я наконец приплелся в трактир. Света в танцевальном зале не было, хозяин ругался с несколькими засидевшимися в пивной посетителями, небритые, как стало заметно на свету, музыканты складывали свои инструменты. Герберта, твоего отца, в пивной уже не было. Бухгалтерию он поручил кому-то другому, ничего плохого теперь уже случиться не могло. Короче, Герберт ушел. А с ним Рика. Об этом мне сообщила молоденькая трактирщица, она совсем недавно вышла сюда замуж и еще обращала внимание на то, кто кого провожает.

Тебе, может, это и покажется забавным, продолжает он, но я почему-то подумал, что так и должно быть, Герберт и Рика, ты уже давно поняла, что речь идет о твоей матери, — пара подходящая, верно, и толк здесь будет. Ведь и он был от нее без ума, как я, как многие другие, он ждал и понял, что дальше так продолжаться не может, наверное, и его одолевали сомнения, но в конечном итоге у него было то, что называется удалью, понимаешь, удалью, без которой просто невозможно обойтись, если хочешь кому-то сказать, что́ он для тебя значит…

И удаль эта не появилась неизвестно откуда, она росла по мере того, как Герберт договаривался с бургомистром о разрешении, убеждал недоверчивого руководителя оркестра, заставлял трактирщика и мельника забыть о том, что они заключают договор с молокососом.

И все у него получилось, а нас он постоянно подталкивал и подбадривал и все делал с удовольствием — могла ли Рика перед таким устоять?

Просто Герберт был тем человеком, в котором нуждалось само время, он не позволял ему бежать привычным путем.

Ты очень грустил? — тихо спрашивает Андреа.

Да я, собственно, не грустил, говорит Арно, скорее, чувствовал усталость. Я выпил кружку пива и направился домой. Дорогой я вспомнил, что кабель остался на прежнем месте. Тем же путем я еще раз прошел обратно, смотал кабель на локте и спрятал его под мельницу, чтобы на него никто не позарился. Тут как раз послышался гудок утреннего поезда. А я подумал: ну вот и это дело сделано…

Ветер снова усилился, он завывает по углам, осыпаются иголки, гудит печка. Андреа роняет вязание и, пока Арно наклоняется над ним, размышляет о том, что она могла бы унаследовать от него, будь он ее отцом. Пожалуй, склонность в известные моменты заливаться краской до ушей. Ей становится смешно. Тем временем Арно пытается подцепить вязание, он трижды дотрагивается до клубка, но только отталкивает его от себя, вытягивается, ударяется о край стола, потирает ушибленную макушку, морщится, но потом и сам смеется. Открывается дверь, входит мать, с примятыми волосами, заспанными глазами, она долго смотрит на них, не понимая, отчего они такие бодрые еще до кофе.

Перевод Л. Фоминой.

Неунывающий «мытарь»

Хотя внешнее — сугубо материальное — выражение моего «я», да и истинное мое — глубинное — призвание великое множество раз приводили к самым разнохарактерным нарушениям закона, в акты уголовной полиции попасть мне так и не привелось. И по сей день я не сподобился чести быть отмеченным буквенно-цифровой комбинацией, открывающей доступ в инвентарные книги радетелей общественного правопорядка. А ведь буквально на днях у меня была верная возможность попасть если не в акты, то уж по меньшей мере в инвентарные книги. Разом был бы я избавлен и от нелегальности своего бытия, и от проклятия своей двойной жизни. Не скрою: поступиться нужно было немалым. Ведь привлечь к себе внимание я мог только ценой полного разрушения собственного — до тех пор вполне здорового — организма. Впрочем, это бы меня не остановило, если б только я был волен…

Не стану, однако, забегать вперед. Расскажу все по порядку. Беспорядок, к сожалению, довольно скоро установится сам собою, ибо его несмываемой печатью отмечена вся моя жизнь, равно как и то время, в рамках которого она протекала.