Читаем Новость полностью

В сущности все было очень просто, начинает он. Мы, твой отец и я, жили в то время в Хинтеркляйнау, там, где жили твои дед с бабкой, не мы одни, конечно, после войны в деревне было полно молодежи, и на то были свои причины. Но и лаузицким крестьянам пришлось-таки тогда положить зубы на полку. Как бы то ни было, выбирать деревню нам не приходилось, мы жили там, где жили, у нас были свои радости и заботы, так же как и у вас сегодня. Только в несколько другом соотношении. Причиной забот был, как правило, пустой желудок, а радости шли от полного. Все было очень просто, и если подойти с сегодняшними мерками, то довольно смешно. Нам и в голову не приходило радоваться или злиться из-за сути происходящего кругом, мерой всему была жратва, потому что мы вечно были голодны. Я работал тогда помощником стеклодува на старом стеклоплавильном заводе. А твой отец готовился к не внушающей доверия профессии продавца, если вспомнить о том, что торговать в то время было нечем. Так или иначе, но профессии у нас были явно не те, нам бы следовало стать булочниками или мясниками, у людей не было в нас никакой корысти, а потому и нам никто ничего не подбрасывал. Приходилось самим о себе заботиться. Сидя вечерами на лавке под каштаном, мы представляли себе, как расправились бы с четырехфунтовым караваем хлеба, отламывая по куску, прямо так, без масла, без соли — если бы только он оказался у нас. Когда похолодало, мы завладели круглым столом в трактире. Но от наших «лимонадных» заказов прибыли хозяину не было, а водку и крепкое пиво он нам, юнцам, отпускать не мог и потому скоро вышиб нас в заднюю комнату. Мы сидели там, курили самокрутки из рубленых листьев, поливали цветы своим слабеньким пивом и говорили, говорили до одури. И вот однажды вечером к нам приезжает какой-то незнакомый парень из окружного центра, кажется, его звали Эдди, тоже юнец, но все-таки немного старше нас, он носил лицованную солдатскую форму, несколько месяцев провел в плену и…

Это и есть история? — спрашивает Андреа. Или ты отдыхаешь?

Теперь Арно чувствует себя совершенно свободно.

Собственно, и то и другое. Пожалуй, история и началась в тот вечер, когда у нас появился Эдди, этот парень с каштановой шевелюрой и блестящими глазами, который раскатывал «р», как горец, который ухаживал за нашими девушками так, что нам даже в голову не пришло ревновать, и который вдруг выложил на стол несколько бланков и предложил нам их заполнить. После того как с бланками было покончено, он дал нам — всем, кто сидел за столом, — имя. В масштабе округа, сказал он, вы являетесь первой сельской ячейкой Союза свободной немецкой молодежи.

Мы ничего не имели против. Если от нас требуются только подписи да несколько пфеннигов взноса, мы — за милую душу. Но Эдди вытащил из кармана какую-то брошюру и прочел нам несколько высказываний Калинина, в которых мы не поняли ни слова, а причиной тому было часто повторяющееся чужое слово: коллектив. Что оно значит? Точно Эдди и сам не знал, ему были знакомы только эти высказывания, и потому он был рад перейти к практическим вопросам. Возник план совместной поездки в Саксонскую Швейцарию и так называемого коллективного развлечения. Блеск, сказал Эдди, эти мероприятия быстренько перекуют вас в коллектив. Да, сказал Герберт — твой отец, — но нам хочется картофельного салата.

Ни одна поездка, ни одно развлечение не обходились в то время без картофельного салата, без целого корыта картофельного салата они были просто немыслимы. Ни одно развлечение не шло в сравнение с сытым желудком. А это удовольствие стоило тогда несколько сот марок, потому что идти за ним нужно было на черный рынок. Где взять деньги? Эдди капитулировал. Идемте со мной в бюро, и если вы найдете больше двадцати марок, то не пить мне пива. Но то, что в деле сплочения коллектива без картофельного салата далеко не уедешь, признавал и он. Некоторое время он молча слушал наш беспомощный лепет. Потом вдруг сказал: устройте танцы, да и дело с концом. Получите выручку, ребята, наверняка кой-какой доход набежит.