Читаем Ной Буачидзе полностью

Ленин ответил, что, напротив, нужно было более решительно, энергично и наступательно браться за оружие. И с полной верой в будущее напомнил слова Энгельса: «Разбитые армии превосходно учатся».

А пока что Квирильско-Белогорская республика, одинокая, крохотная точка на карте Российской империи, тогда — в последние дни декабря 1905 года — неизбежно должна была исчезнуть. Не было никакого смысла боевой дружине Буачидзе удерживать Сурамский тоннель и две-три ближайшие станции в ущелье. Имеретино-Мингрельский комитет Российской социал-демократической рабочей партии приказал спрятать оружие до более благоприятного времени, а людям напомнить, что нет силы, способной изменить вечный закон природы: чем темнее ночь, тем ближе рассвет.

Самуил в последний раз обходил своих боевых друзей — с детства знакомых ему имеретинских крестьян, рабочих, железнодорожников, рудокопов из Чиатуры, матросов — участников восстания на Черноморском флоте.

Русские военные моряки приехали из Батума, чтобы выразить свои симпатии повстанцам, потом захотели принять участие в борьбе и остались. И теперь Буачидзе должен был, глядя друзьям в глаза, произнести наполненное горечью слово «прощайте».

Ной мог позаботиться лишь о том, чтобы ни одна винтовка, ни один револьвер не достались карателям В горах нашлись надежные тайники. Чуть приметные тропы вели на запад и север. Только бы заранее знать, за какой скалой притаилась полицейская засада, за каким поворотом ждут казаки?

Буачидзе шел вдвоем с Нико Кикнадзе, земляком и школьным товарищем.

Рискнули спуститься в долину. У самого Кутаиса из придорожного духана вышел жандарм, окликнул их. Хорошо, что как раз в ту минуту к духану на собственном фаэтоне подкатил старик доктор, знакомый Кикнадзе. Полиция иногда приглашала его на вскрытия, прибегала к его услугам для освидетельствования бродяг, и врач пользовался репутацией благонадежного человека.

Жандарма снова отправили в духан промочить горло. Словоохотливый доктор поделился последними новостями губернский следователь по особо важным делам Сенкевич надеется сделать большую карьеру. Предстоит грандиозный процесс: провозглашение мятежной Квирильско-Белогорской республики, вооруженное нападение и убийство чинов армии и полиции, захват тоннеля, и прочее, и прочее. По каждой статье — смертная казнь!

Ной не стерпел, деликатно поинтересовался, многих ли уже арестовали. Оказалось, что Сенкевич покуда недоволен. Главари куда-то исчезли. Из Тифлиса затребовали опытных филеров, поговаривают, будто прибыл знаменитый сыщик Фукс.

Доктор покатил на фаэтоне дальше. Отошли от духана и Ной с Нико. Внезапно Буачидзе остановился, попросил друга повернуться лицом к белевшей на горизонте громаде Кавказского хребта. Показал:

— Вон она, наша дорога.

Кикнадзе не сразу решился:

— Пропадем там, замерзнем или сорвемся в пропасть с обледенелой тропы — зима, метели, в двух шагах ничего не видно. Если не представляешь, что делается на Главном хребте, вспомни, даже в наших имеретинских горах сейчас никнут к земле лохматые от снега деревья.

Ной настаивал:

— Идем! По крайней мере лишим следователя удовольствия сделать карьеру.

По ущельям добрались до Верхней Рачи. Буачидзе заметно повеселел, пообещал товарищу роскошный ужин, если они прибавят шагу и до темноты успеют в село Никорцминда.

— Я там учительствовал после окончания краткосрочных курсов, — напомнил Самуил, — и организовал первый в Рачинском уезде социал-демократический кружок и первое профессиональное объединение учителей.

Надежды Самуила оправдались. У крестьян удалось достать продукты и теплую одежду. Нашелся и проводник. Правда, он не ручался за успех: кажется, зимой еще никто не ходил за перевал.

Перед зарей покинули гостеприимное село. Снова — сумрачное ущелье Риона и его всегда беспокойного притока Чанчаха. Над головой нависли тяжелые серо-черные облака. Повалил снег. Где-то в стороне, за дубовыми и буковыми лесами, осталось Шови. До Мамисонского перевала двадцать пять километров. Все выше и выше по водораздельному хребту. Быстро стемнело. Завернулись в бурки, легли, прижавшись друг к другу. Проводник рассказывал: летом здесь очень красиво, природа щедро разбрасывает по альпийским лугам цветы и травы. Даже утренний туман, пронизанный косыми солнечными лучами, приобретает розово-красный оттенок. Высокие травы, колеблемые ветром, напоминают море, подернутое зыбью. Только несравненно ярче их краски…

Утром, как и накануне, вокруг царило сплошное белое безмолвие. Побрели цепочкой. Снег по колено, снег со вмерзшими кусками льда по пояс, завалы. Вторая ночь застала их все еще по эту сторону перевала.

Снова день, снова снег над головой, снег и лед под ногами, тысячи остреньких гвоздиков-льдинок вонзаются в лицо. И неожиданная радость — ветер донес лай собак. Первый осетинский аул — Калак, в десяти километрах от Мамисона.

4