Читаем Ночные гоцы полностью

В центре стола по бездонной черной поверхности летел галопом серебряный трубач — голова повернута и откинута назад, труба беззвучно взывает к балкам. Длинный хвост его жеребца стелился по ветру воображаемой скачки, доломан развевался за спиной. Он перепрыгивал через сломанную и опрокинутую пушку, со ствола и цапф которой свисали два мертвых артиллериста. За ним рвалась в атаку к славе победы Бенгальская иррегулярная кавалерия. Она и была славой победы, но сейчас ее здесь не было, не было даже в серебре — только вдохновлявший ее дух, отраженный в лицах сидящих за столом офицеров. Мальчишка-трубач скакал в одиночестве, также, как при Лашвари.[64]

Родни нагнулся вперед, всматриваясь в надпись на невысоком постаменте:

Слова расплывались — он читал их много раз, и он сосредоточился на алом пятне перед собой. Алое… это не Белл… должно быть, молодой Майерз, лицо у него тоже алое; скоро мальчик окажется под столом, захлебнувшись в сером с серебром море.

К одиннадцати он пил в передней гостиной бренди, окунувшись с головой в буйные игры, принятые на офицерских пирушках — запрыгивание на стену, петушиные бои, хай-кокалорум.[65] На газоне сияла луна, продолжал играть оркестр, и ушло все, кроме восторга опьянения, напряжения мышц и ощущения товарищества. Слуги, посмеиваясь, наблюдали за безумными всплесками их энергии.

Около полуночи разлетелось стекло, и в гостиной смешались вопли и грохот. Родни выбрался из-под груды тел, образовавшейся в результате очередного тура хай-кокалорума и закричал:

— Посмотрите-ка!

По гостиной на обезумевшей оркестрантской лошади скакал Эдди Хедж. Кобыла металась из стороны в сторону, опрокидывая столы и стулья. Хедж поднес к губам неизбежный охотничий рожок и оглушительно протрубил «Впе-е-еред!!!». Потом он завопил:

— Давайте, все по коням! Устроим ночную скачку с препятствиями!

— Молодец, старина Хедж! Наш Франт всегда что-нибудь придумает!

— По коням! Вперед, вы, ленивые собаки! Вперед! Вперед!

Охотничий рожок пронзительно трубил. Все, вопя и улюлюкая, вывалились на газон.

— Эй, постойте! Куда, к черту, мы поскачем?

— Понятия не имею, Вилли — какая раж…зница?

— Ха, слушайте все! Давайте вверх по Хребту до старого храма. Все знают? Потом вокруг баргаонского колодца — и назад.

— Ш-што? Шесь — шесть миль? Барабанщик, придержи эту чертову кобылу! Так! Аччха, чхор до![66] Господи, и пехота туда же! Ха-ха!

— Само собой, я с вами. Вы слыхали о кавалерийском офицере, который был так глуп, что остальные это заметили?

Родни хохотал над собственной шуткой до тех пор, пока по щекам не заструились слезы. К этому времени все уже были на лошадях, за исключением Сандерза и старого Нормана Госса, которые с веранды степенно наблюдали за ними. Музыканты хихикали в тени деревьев, из ветвей сердито выпорхнула вспугнутая шумом летучая мышь и, хлопая крыльями, полетела к луне. Для того, чтобы участвовать в играх в гостиной, все скинули мундиры с жилетами и отстегнули шпоры, у большинства рубахи были не заправлены в брюки. Гейган вообще потерял брюки, а кальсон на нем не было.

— Готовы, мудаки? Пошли!

По газону захлопали белые рубахи. Всей толпой они перемахнули через низкую ограду, и с воплями и криками устремились на север. Госс и Сандерз вернулись в гостиную. Тридцать семь музыкантов подобрали свои инструменты и снова начали играть для них двоих.

Сначала всадники скучились вместе. Они перекрикивались и издавали охотничьи вопли, будя офицеров и их жен, спавших на воздухе под москитными сетками. Стук копыт отражался от деревьев, высаженных вдоль шедших через военных городок дорог. Несколько минут спустя они пронеслись мимо лачуг на северной окраине городка, рядом с казармами Шестидесятого полка, и вылетели на открытую равнину. Здесь куча стала растягиваться в линию.