Читаем Ночные гоцы полностью

Выше по течению головной отряд Шестидесятого полка Бенгальской иррегулярной кавалерии приближался к краю берега. Лошали отряхивались, ржали, и, выбравшись на отмель, переходили на рысь. Всадники окликали стоявших в роще уланов; их крики эхом отдавались от городской стены.

— Друзья! Братья! Помни Мангала Панди! Присоединяйтесь к нам! Во имя наших богов, присоединяйтесь!

Родни опустил голову. Только не снова. Не снова — Бховани, и Кишанпур, и казнь, и призрачные руки любви, изуродованные и искаженные, которые приходили душить его по ночам.

Одинокая труба вскрикнула: «В атаку!» Он поднял голову. Из манговой рощи вырвалась яростная синяя волна и помчалась вниз по склону. В утренней тьме горели летяшие по воздуху золотые нашивки на киверах и золото эполет. Лошади вытягивали шеи, их копыта выбивали громовую дробь по пересохшей красной земле. На гребне волны острия копий стали медленно опускаться вниз; прикрепленные к ним узкие вымпелы описывали в воздухе красно-белые арки, медленно клонясь к земле; всадники поднимались в стременах и вытягивались вперед, а труба все вопила и вопила. Уланы прорвались сквозь серебристо-серые ряды и раскидали их по течению бесформенными обломками. Атака завершилась, и берега все еще сотрясались от ее напора.

Где-то вдалеке выстрелила пушка. Деревянные куклы разом зашевелились и вздохнули. В реке снова двигались люди. Вздох перешел в крик, крик налился задыхающимся ревом, и Родни опять обернулся к противнику.

На его непокрытую голову упала капля дождя, за ней вторая. Огромные теплые капли падали все гуще и все сильнее, подпрыгивая на поверхности реки и на запекшейся земле по берегам. Он повернул голову, и увидел, что генерал, снова забравшийся на стену, размахивает саблей. Прямо в лицо Родни смотрели черные жерла двух пушек. Из них вырвались струи оранжевого пламени, пролетели у него над головой и обрушились на ряды сипаев ливнем картечи. Все до единого гренадеры — и офицеры, и сержанты, и рядовые — как сумасшедшие плясали под тяжелыми струями дождя, распевая во весь голос и что-то выкрикивая. Он на коленях выбрался на берег им навстречу. Пиру подбежал, чтобы помочь ему встать.

И все это время вверх по течению продолжались бесконечные атаки, и единственная труба продолжала командовать: «Вперед! Рассеяться! Назад! Перестроиться! Вперед!» Сначала их была сотня, потом восемьдесят, шестьдесят, сорок… «Вперед! Рассеяться! Назад! Перестроиться! Вперед!»

Две шестифунтовые пушки в упор били по берегу, прокладывая красные и зеленые просеки. Несколько сипаев бросились вперед и исчезли в языках взрыва; другие кинулись к реке; гренадеры бешено поливали их огнем. Лимонный кафтан девана повернулся и исчез за стеной ливня. Тринадцатый и Восемьдесят восьмой полки Бенгальской туземной пехоты перестроили ряды, взобрались на берег, были сметены с него пушками, и пошли на приступ снова. И снова. Принадлежавшее Восемьдесят восьмому полку британское знамя переломилось, упало в воду, и его унесло течением. Белое полковое знамя, сотканное из шелка и сиявшее гербом Компании и надписями с названиями сражений, в которых участвовал полк, еще держалось, и сипаи под ним держались тоже. Но прожорливые пушки поглотили их всех, поглотили и рассеяли ошметками мокрых волос, плоти и ткани по береговой полосе.

За стеной остатки гренадеров с дымящимися винтовками присоединились к побоищу. Рядом с Родни коренастый гренадер стрелял без остановки, бормоча себе под нос:

— Вот вам, ублюдки черномазые! Свиньи поганые! Вот вам! Вот вам!

Родни опустил голову на парапет и разрыдался. Теплые слезы текли по лицу вместе с каплями дождя, а желудок сводила судорога боли.

Генерал что-то приказал. Матерившийся гренадер подставил ему плечо, и он послушно пошел за солдатом в сторону здания, в котором оставались женщины. Голос гренадера журчал тихим ручейком:

— Ну, перестаньте, сэр. Вы держались молодцом. Осторожно, тут лужа. Вы не меньше как сотню этих черномазых сволочей прикончили, сэр. Своими руками, сэр, можете мне поверить, сэр. Все будет хорошо, сэр, все будет хорошо. Будьте спокойны, мы этих черномазых размажем по стенке, мы знаем, что они вам сделали. Все будет хорошо, сэр…

Пиру поддерживал его с другой стороны.

Кэролайн, выпрямившись во весь рост, застыла у входа на первый этаж, где была устроена перевязочная. Бредя по двору, он заметил, что она прислушивается к канонаде, а за поясом у нее заткнут пистолет. Приоткрыв губы, она вглядывалась в дождь, и, стоило ему подойти ближе, сбежала с крыльца, взяла его левую руку и замерла на секунду, прикасаясь к нему. В здании ее поглотила тьма, а он никак не мог остановить слезы. Она подвела его к набитому соломой матрасу, шепотом велела лечь и начала разрезать рукав.

Задыхаясь от слез, он уставился в темноту, бормоча:

— Все кончено. Мы победили. Мы победили, и лучше бы мне умереть.

Она опустилась на колени и просунула руку ему под голову; он повернулся и уткнулся лицом в ложбинку у нее между грудями. Она медленно гладила его по голове. Снаружи шумел дождь, и стук и шелест воды заглушал все остальные звуки.