Читаем Ночное солнце полностью

У Гюльназ перехватило дыхание. В душе ее смешались два чувства радость и страх.

- Что это?

Соколов улыбнулся так открыто и искренне, что девушка устыдилась своего вопроса.

- Ханум, вы, наверно, первый человек, который, еще не приняв подарка, хочет узнать, что он собой представляет. Но... Я вас понимаю... Не беспокойтесь, как говорится, бедный дарит что может.

Гюльназ не знала, как поступить. Что ей было делать? Имела ли она право принимать этот подарок? Ведь этот узелок - из доли бойцов, людей, несущих самую трудную, самую тяжелую службу, Все сокровища, что есть на свете, должны прежде всего приходиться на их долю. А Искендер? Разве он - не один из таких же? Первым порывом было протянуть руку и взять узелок. Откуда-то, из густых туч, нависших над городом, будто донеслось: "Возьми, дочка, принять подарок - не грех!" Это был голос ее матери. Потом оттуда же послышался другой голос: "Нет, дочка, хоть это и подарок, надо вернуть его обратно! Разве возможен в такое время подобный дар? Ведь на нем остался взгляд стольких бойцов". Это был голос отца. Девушка опустила уже протянутую руку. Гюльназ не видела, заметил ли Соколов ее движение. В эти короткие мгновения она различила в его темно-голубых глазах никогда не виданную ею светлую вершину человеческого достоинства - вершину мужества и чистоты! Эта вершина как бы была залита алмазным светом. Ах, Соколов, Соколов, вот вы какой, оказывается!

- Гюля! - произнес он тихо. Голос его как будто доносился с той алмазной вершины. - Посмотрите, что вы делаете? Разве можно обижать нежную душу этих крепких как сталь ребят, дни и ночи оберегающих вас?

Это были самые обычные слова, но Соколов, зная, что не является хорошим оратором, как бы присовокупил к этим словам мужественность своих глаз, взглядом дополнил чистоту, которую не мог выразить словами, и Гюльназ поняла, что Соколов не просто хороший человек, а лучший из лучших. Он из тех, на плечах которых держится сейчас затаившийся во мраке этот огромный город. Она невольно протянула руку к узелку. "Мой гордый папа, непреклонный папа, да буду я твоей жертвой, прости меня! Ты видишь, я не могу отказать этому храбрецу офицеру. И потом, ведь я принимаю этот подарок не ради себя, а ради Искендера. Если бы не он, разве бы я приняла этот дар, разве ослушалась бы тебя?" Будто гора у нее свалилась с плеч. Соколов с той же легкостью поднес ладонь к виску, прищелкнул каблуками.

Его взгляд, его голос, его ловкие движения - все свидетельствовало о великом человеческом достоинстве и навсегда запечатлелись в ее сердце.

Взяв узелок, она снова поднялась наверх. Что, интересно, находится в этом узелке, который она крепко держала в руке? Пальцами она ощутила что-то мягкое, Нет, кажется, есть и бутылка. Может, бутылка вина? Или лимонад? Она не развязала узелок. Поклялась, что не развяжет его, пока не придет Искендер! Эта мысль и самой ей показалась достойной, и в хорошем настроении она побежала в госпиталь.

Она опоздала и сразу заметила, что Виталий очень этим обеспокоен.

- Доброе утро, Виталий! - Она, как всегда, подошла к нему первому. Взглянув на ее оживленное лицо, он поинтересовался:

- Есть какие-то новости, Гюля? - Спросил подозрительно: - Или что-то передали по радио?

Нет, ничего нового по радио она не слыхала. Только в одном она была уверена, завтра, 7 ноября, парада фашистов в Москве не будет. А здесь, в Ленинграде, завтра и послезавтра ожидается массированный воздушный налет. Об этом всюду предупреждалось население. Она могла сказать Виталию только об этом. Об узелке, полученном от Соколова, она старалась не думать, но сегодня сияющий блеск глаз выдавал ее.

- Как прошла ночь, Витя?

Виталий не отвечал, только пристально смотрел на нее.

- Вижу, что хорошо, - проговорила Гюльназ, как бы не понимая смысла этого взгляда. - И температуры у тебя нет.

Но Виталий будто не слышал ее. Его спокойные, устремленные на нее глаза говорили совсем об ином. Гюльназ, разумеется, все понимала, ее терзали муки совести. Виталий смотрел на нее влюбленными глазами, но любовь эта была чужда жизни госпиталя, этого вместилища страданий. Без шума, без слов, без цветов. Никто, кроме Гюльназ, этого не знал.

Эта чистая, нежная любовь не свалилась с небес, не возникла безо всякой причины. В какой-то мере виновата и сама девушка. Эта любовь - отзвук нежного сострадания, которое она питала к Виталию. Гюльназ незаметно для себя самой сделалась цветком, выросшим на этой госпитальной почве. Как же было ему не пьянеть от аромата этого единственного цветка, расцветшего в такое время и в таких условиях?

И сегодня, в предпраздничный вечер, просто было бы бесчеловечно вот так, ни с того ни с сего, погасить в его сердце огонек надежды.

- Виталий, поскорее выздоравливай, - взволнованно прошептала она. - Как только ты выздоровеешь... к тому времени блокада будет снята, мы уедем отсюда... Прямо в Чеменли, к моим родителям. Они станут и для тебя матерью и отцом...