Читаем Ночное солнце полностью

- Правильно, Герман Степанович, как говорил Низами Гянджеви:

Если на поле брани

Выйдет с мечом любовь,

Оседлав саврасого коня, победа

Выйдет навстречу.

- О, товарищ капитан, я вижу, вы хорошо знаете Низами.

- Профессор, пусть вас не удивляет военная форма Сергея Марковича, вмешался в разговор Искендер. - Сергей Маркович душой художник, как и вы. Исследует творчество Низами Гянджеви.

- Значит, низамивед...

- Да, его отозвали с фронта, чтобы...

- С фронта? - нетерпеливо прервал Искендера Зуберман. - Какого?

- Здесь же, в родном доме, - почему-то смущаясь, произнес Данилов. Вблизи Пулкова...

- Там идут тяжелые бои... - вдруг нахмурившись, медленно выговорил профессор. - Пулковский меридиан... он проходит у ворот Ленинграда... Голос профессора задрожал. - Нет, нет, пулковский меридиан проходит прямо по нашим сердцам. Не так ли, товарищ капитан?.. Правильно я говорю, Саша?

Беспокойные глаза Германа Степановича отливали то светло-зеленым, то темно-голубым блеском. "Профессор очень нервничает в последнее время", подумала Гюльназ.

Все умолкли! Будто вспомнив о чем-то, Герман Степанович предложил:

- С вашего разрешения, хочу вам кое-что сообщить. По-моему, это интересно не только музыкальному миру. - С этими словами он снял с рояля "Ленинградскую правду" и вернулся к гостям. - Здесь есть интересное сообщение. - Он протянул газету Гюльназ. - Гюля Мардановна, прочитайте, мы послушаем. Я знаю, ваше сердце полно любовью к музыке.

- Если это так, я прежде всего благодарю вас, Герман Степанович. Гюльназ посмотрела на него смущенно. - В газете написано о вас?

- Нет! Дмитрий Шостакович... Он один из талантливейших наших композиторов, я бы сказал, лучший продолжатель школы Бетховена... Чего стоит одна его Пятая симфония. И вот теперь Дмитрий Шостакович здесь, в блокадном Ленинграде, начал писать свою Седьмую симфонию. Он посвятил ее сегодняшнему Ленинграду, этим, переживаемым нами суровым, трагическим дням.

- Удивительно... - невольно вырвалось у Сергея Марковича. Герман Степанович подозрительно взглянул на него:

- Что же тут удивительного, позвольте вас спросить?

Данилов почувствовал в его голосе какое-то недовольство, хотел поменять тему разговора.

- А когда симфония будет исполняться, об этом не пишут?

- Нет, - Герман Степанович мягко улыбнулся. - Но вы не пытайтесь уйти от разговора, я понимаю, о чем вы думаете. Вы считаете, что в условиях блокады симфонии не пишут, не так ли? Нет, дорогой Сергей Маркович, вы не правы, абсолютно не правы... Тут вы ошибаетесь. - Он обернулся к Гюльназ: А вы как считаете, Гюля Мардановна?

- Я думаю, что вы правы, Герман Степанович. - Она искоса взглянула на Данилова. - По-моему, и Сергей Маркович такого же мнения.

- Ну, раз так, не сыграть ли для нашего нового друга "Патетическую"?

- Благодарю вас, Герман Степанович.

Зуберман постоял у рояля, обернулся к Гюльназ:

- Гюля Мардановна! Когда бы ни состоялось первое исполнение Седьмой симфонии - в тот день вы мои гости. На концерт пойдем вместе. И Саша, наверное, не станет, возражать?

- Я заранее благодарю вас, Герман Степанович!

Зуберман занял свое обычное место у рояля.

- Пора! - произнес он. - Потом нам помешают.

- Верно. - Искендер понял, о чем он говорит. - Пока тихо, мы с Сергеем Марковичем хотели бы вас послушать.

- Не меня, а Бетховена!

Но Искендер на этот раз не желал сдаваться:

- И его, и вас.

- Здесь - мой "зимний дворец". Поэтому я вас не приглашаю в свой кабинет, дверь будет открыта.

- Не утруждаем ли мы вас? - встревоженно спросил Данилов. - Может, в другое время...

- Нет, нет! О чем вы? Я считаю, что эта комната - мой окоп. В последнее время по три-четыре раза в день отсиживаюсь здесь... - Он еще что-то хотел добавить, но передумал. Отвел в сторону вторую штору, в комнате стало светлее. Сел за рояль, некоторое время посидел неподвижно, будто дожидаясь чьего-то сигнала.

- Взгляните на него, - шепнул Искендер на ухо Данилову, - профессор будто на сцене...

Он начал играть. На этот раз зазвучали почему-то бунтующие аккорды не "Патетической", а "Аппассионаты", и Гюльназ вопросительно посмотрела на Искендера. Но тот только покачал головой.

И снова, забыв обо всем на свете, Гюльназ погрузилась в мир несравненной музыки Бетховена. Ей представилось, что в небесах идет бой белого голубя с черным коршуном. То слышалось хлопанье крыльев черного коршуна, то печальный стон белого голубя. Между ними шла беспощадная, нескончаемая битва. И сердце Гюльназ то захлестывали теплые волны весны, то обволакивали бешеные, холодные порывы зимнего ветра.

Когда Зуберман кончил играть, ей хотелось и плакать, и смеяться. Потому что у нее в душе все еще противоборствовали весенние ветры и зимняя стужа.

Как только смолкли последние аккорды, все трое невольно встали и, как бывало в концертных залах, зааплодировали Герману Степановичу.

- Своей игрой вы растопили льды целого города, Герман Степанович, раньше всех заговорил Данилов. - Сегодня вы были величественнее, чем всегда.

В беспокойных глазах профессора отразилась радость.