Читаем Нюрнберг полностью

Крупный государственный и политический деятель, адвокат, рейхсляйтер Ганс Франк сидел на стуле, положив на колени тяжелые ладони. Лицо его, обычно жесткое, сейчас было непривычно задумчивым.

– Я всегда был одинок, – печально говорил бывший генерал-губернатор оккупированной Польши, один из главных организаторов масштабного террора в отношении польского и еврейского населения страны. – Практически женатый холостяк. Я встретил свою жену в 1924-м, и наш брак стал одной из самых больших ошибок в моей жизни. Моя жена слишком стара – она старше меня на пять лет. Это скверно. И потом мы очень разные люди. Я хотел развестись, но тут вмешался Гитлер, и все осталось как есть. Признаюсь, у меня было несколько любовниц. Одна из них – подруга матери, совершенно замечательная женщина. Вернувшись из Кракова, я пошел не к жене, а к ней, – на губах Франка возникла слабая улыбка. – Я бы женился на ней, если бы она была вдовой. Но, к несчастью, она была замужем, и это стало для меня большой личной трагедией. Наше единственное разногласие заключалось в том, что она ненавидела Гитлера и все, что связано с национал-социализмом. А с женой нас давно ничто не соединяет, я общался с ней только ради детей. Кстати, у меня есть подозрение, что у Гитлера были нестандартные сексуальные наклонности. Если, конечно, вы понимаете, о чем я.

Нельзя сказать, что Франк исповедовался. Это был практически официальный разговор, правда, носивший определенно личностный характер.

Американский психиатр встречался с подсудимыми и расспрашивал их о житье-бытье. Поначалу подсудимые вели себя сдержанно и даже высокомерно, но затем расслабились и каждый пытался излить наболевшее. В конце концов, а с кем еще было общаться? Друг с другом они не очень-то разговаривали. Они были из разных слоев политической элиты и всемерно подчеркивали это. Они даже питаться желали отдельно друг от друга. Забавно и дико было наблюдать за подобными проявлениями снобизма в среде тюремных заключенных.

Геринг с презрением глядел на Штрейхера, даже не здоровался. Что может быть общего у рейхсмаршала, считавшегося преемником фюрера, одним росчерком пера вершившего судьбы миллионов, и грязного щелкопера-газетчика, патологически помешанного на ненависти к евреям? Стоило низенькому, лысоватому Штрейхеру войти в помещение, как Геринг тут же отворачивался.

Психиатр разговаривал с каждым по отдельности, встречаясь в специально оборудованной камере на втором этаже тюремного корпуса, и это было единственно правильным шагом: ни один из них не стал бы делиться откровениями в присутствии других.

– Вы обратили внимание, что большинство обвинителей – евреи? – возмущался Штрейхер. – И этот – американец. Он может сколько угодно называть себя Джексоном, но меня не проведешь. Я на этом деле собаку съел, я всегда могу узнать еврея, даже если у него эфиопский паспорт. Вот что я вам скажу, – он доверительно наклонялся к психиатру и переходил на заговорщицкий шепот. – Этот Джексон на самом-то деле Якобсон. Вы только посмотрите, как он ходит и говорит. Он чистокровный еврей, в рейхе не было бы на этот счет никаких сомнений!

Штрейхер вглядывался в собеседника, ища понимания, и глазки его маслянисто поблескивали.

Генерал-фельдмаршал Кейтель жаловался на варикоз и без конца повторял, что всегда служил Германии, а не какому-то отдельному правителю, будь то Эберт, Гинденбург или Гитлер.

– Гитлер совершил три ошибки: во‑первых, повел кампанию против церкви, а это глупо, потому что человек волен верить в то, что ему близко и дорого; во‑вторых, он организовал гонения на евреев и, наконец, в‑третьих, он дал слишком большую власть Гиммлеру и его клике. Но Гитлер был гений. У него был блестящий ум. Наверняка он знал обо всех этих зверствах, но он понимал цель и понимал, что это поможет добиться ее осуществления. Да, Гитлер был гений, – повторял Кейтель, и на лице его возникало упрямое, высокомерное выражение.

Что же касается министра иностранных дел, то Риббентроп всегда оставался учтив и мягок; казалось, он находится в недоумении из-за того, что его продолжают удерживать здесь, в нюрнбергской тюрьме, тогда как Риббентроп, по его же утверждениям, все свои силы прикладывал для того, чтобы примирить враждующие стороны.

– Вам не нравится слушать о Версальском договоре, – негромко говорил он, сжимая губы и наморщив лоб, – но все знают, что он был крайне несправедлив. Я много лет говорил своим высокопоставленным друзьям за границей, что они должны предоставить помощь правительству Брюнинга, в противном случае им придется иметь дело с Гитлером. Но Англия и Франция отказались помогать Германии.

Риббентроп вздыхал и сокрушенно качал головой, отчего у слушателя не должно было остаться сомнений насчет того, кто виноват в происшедшем.

– Гитлеру казалось, что во всем виноват международный заговор, который задумали и осуществили евреи и который привел в конце концов к этой войне, – добавлял бывший министр.