Читаем Нюрнберг полностью

Мы жили в бараках. Там стояли такие деревянные этажерки с широкими полками. На этих полках мы и спали. Справа люди, слева люди, под тобой, над тобой. Ощущение, будто ты не человек, а вещь в кладовке. По ночам многие кричали во сне, плакали, звали кого-то.

Это называлось «трудовой лагерь». Или «рабочий лагерь». Начальство придумало нас будить посреди ночи и проводить перекличку. Выгоняли из бараков, выстраивали в шеренги. Капо – так называли тех, кто сотрудничал с администрацией, – ходили вдоль строя и выкликали наши фамилии. Они были одеты в куртки. Они специально двигались не торопясь. А мы были полуголые, плохо соображающие от недосыпа. Ветер, дождь… С тех пор у меня всегда руки холодные.

Однажды появился он. Я помню высокую фигуру в черном плаще. Он приехал на машине с красными бортами. Начальник лагеря выбежал навстречу, чтобы пожать ему руку. Он двигался вдоль строя и заглядывал нам в лица. Высматривал кого-то. Я видела только знаки отличия на его плаще, маленький череп с костями. Он раздвинул рукой девушек, стоявших передо мной. Взял меня за подбородок. Рука была в перчатке. Он поднял мне голову и посмотрел в глаза. У него были прозрачные глаза. Красивые, но прозрачные. И вообще – он был красивый, мужественный. Ему очень шла эсэсовская форма. Девушки вокруг считали, что мне повезло. А я знала, что это самое ужасное, что может произойти в жизни.

Хельмут забрал меня к себе. Я должна была заниматься хозяйством, гладить его одежду и готовить. Меня поселили в цокольном этаже его дома. У него был большой дом – несколько комнат. Работы было еще больше, чем на заводе. А времени на сон и отдых не оставалось вовсе. Но это было не самое страшное. Вскоре стало ясно, что Хельмут стал смотреть на меня не просто как на служанку. Однажды он приехал домой сильно подвыпивший и заставил снимать с него сапоги. Он смотрел на меня и криво улыбался. А потом…

Лена заплакала. Волгин, едва касаясь, провел рукой по ее лицу. Она прижалась мокрой щекой к его ладони.

– Я нашла в чулане веревку, нацепила на крюк, снизу поставила стул и даже успела на него взобраться. Но тут появился Хельмут. Он будто ждал этого момента. Он швырнул меня на пол и стал избивать. Я плохо помню, как это происходило. Помню только, что рот был полон чего-то соленого, и я не сразу поняла, что это кровь. А когда поняла, то подумала, что он выбил мне зубы. Но нет, зубы остались целы. Видимо, кровь пошла откуда-то изнутри. Не знаю… Он все время повторял: «Не смей так делать, не смей! Ты запомнила? Повтори!» Я ничего не могла говорить. Я только чувствовала, что мне становится легче, потому что боль физическая притупляла другую боль, которая жила во мне после той ночи.

Я думала, что это никогда не кончится. Понимала, что Хельмут не отпустит меня от себя. Скорее убьет, но не отпустит. Когда начались бомбардировки Нюрнберга, я молилась, чтобы бомба упала на наш дом. Самолеты гудели, все сотрясалось вокруг, но дом оставался цел.

Я сбежала от него только в конце апреля. Уже было ясно, что война вот-вот закончится, что Германия проиграла. Все вокруг были в панике, никто не понимал, что происходит. Даже Хельмут. Он всегда был такой твердый, уверенный в себе, а тут словно потерялся. Он стал забывать запирать меня, когда уходил из дому. Его вызвали куда-то, и это был мой шанс. Я сбежала из дому в чем была.

Меня приютила немецкая семья в небольшой деревушке. Пожилые люди. Женщину звали Ханна, у нее была очень грустная улыбка. Не знаю, как я добралась туда. Просто шла куда глаза глядят. Меня спрятали на чердаке, и я смотрела сквозь окошко, как сбегала из деревушки местная администрация. Они грузили папки с бумагами в коляски мотоциклов, а то, что не могли прихватить с собой, жгли прямо во дворе здания.

А потом пришли американцы. Улыбчивые, молодые. Немцы выходили их встречать с цветами. Кто-то говорил, что русские вот-вот возьмут Берлин. Война была закончена.

В комендатуре мне сказали, что вернуться домой будет непросто. Я должна доказать, что не сама сюда приехала. Сказали, что всех, кто возвращается, отправляют в лагеря. Это было невыносимо: еще один лагерь? За что?.. Я понимала, что еще один лагерь я просто не выдержу. Мне велели ехать на запад, сказали, что там хорошо, что там мне будут рады. А дома все разрушено. Сказали, что в России сейчас голодно, но мне было все равно. Я хотела домой! Но не знала, как вернуться.