Читаем Нюансеры полностью

Спустя шесть месяцев городская дума согласилась отвести Млотковскому участок земли для строительства театра. Земля, правда, осталась собственностью города, с ежегодной уплатой налога в двести рублей, но Млотковский от счастья прыгал до потолка. Прыгал, прыгал и напрыгал первый в городе каменный театр на тыщу зрителей. Три яруса, шестьдесят лож, сотня кресел в партере, печное отопление — столицы от зависти прикусили языки. Сцена освещалась не сальными плошками, а керосиновыми лампами — светочами прогресса — и на сцене этой блистала Елизавета Петровна Заикина, любимая дочь муз.

Впрочем, блистать она начала с некоторой досадной задержкой. Архиепископ Смарагд наотрез отказался освящать театр, полагая сие заведение греховным чуть больше, чем сверху донизу. Млотковский кинулся к Заикиной, прося совета, та в помощи отказала — как бы Елизавета Петровна ни кудесила, с архиереем связываться не хотела — но дала совет. «Ты же поляк,» — напомнила она Млотковскому. «Поляк», — согласился тот. «Значит, католик?» «Католик, да». «Ну и обратись к ксёндзу! — гаркнула Заикина. — А Господь сам разберёт, где свои, где чужие!»

Ксёндз прибежал чуть ли не бегом. Он так всегда бегал, когда выпадал шанс сделать что-нибудь в пику суровому архиепископу.

Первый сезон открыли в августе — в декабре пусть дураки открывают! — спектаклем в память актёра Волкова, по пьесе князя Шаховского. Заикина сыграла ни мало, ни много Её Императорское Величество, самодержицу всероссийскую Екатерину II, к которой, как многим было известно, актёр Волков хаживал в кабинет без доклада.

На банкете, устроенном в честь открытия, выпив шампанского, Заикина предрекла, что театр простоит триста лет, если снаружи останется прежним. Ей вняли: знали за Елизаветой Петровной умение глянуть в самую мякотку вещей. Реконструкции театра с тех пор устраивались каждые десять лет — зрители жаловались на плохую акустику и отсутствие фойе, актеры сетовали на тесноту гримерных — но перемены затрагивали лишь внутренние части здания, фасад же оставался практически неизменным.

Когда в левом крыле театра решили обустроить кондитерский магазин Жоржа Бормана, дочь Млотковского — здание перешло к ней по дарственной записи — поступила с умом, первым делом обратившись к Заикиной. Борманы — это было серьёзно, их компания имела право наносить на этикетки государственный герб — двуглавого орла. Кроме престижа, это давало защиту от подделок — просто за подделку купец-мошенник отделывался штрафом, а за подделку герба шел на каторгу. По уму, следовало соглашаться, не раздумывая, но Заикина упёрлась — затребовала планировку магазина, с пристрастием допросила кондитеров, что где будет стоять. В итоге она всё-таки дала добро. В этот же год Заикина купила свою первую колоду карт — «малую девицу Ленорман» — а вскоре и вторую, «большую девицу», с «Наставлением для гадания складными картонками».

Играла она с этого времени всё реже, а гадала всё чаще. Роли сузились до амплуа комических старух, к засаленным «девицам» добавились «Испанец и амазонка», затем карты Таро, стремительно набиравшие популярность. Этой колодой Заикина гадала архитектору Михайловскому, который явился спросить: может ли он придать фасаду театра черты французского ренессанса? Заикина долго бродила по кабинету, перекладывая безделушки с места на место, потом раскинула карты и кивнула: можете, сударь мой!

Архитектор остался доволен, Заикина — тоже. Недовольной осталась только дочь Млотковского — сразу после ремонта фасада она овдовела, потом город потребовал возврата долгов, и Вера Людвиговна сдала театр внаём. Началась многолетняя тяжба по вопросу о возможности заложения и перезаложения здания театра в Городском банке для покрытия долга. Театр отошёл к внучке Млотковского, та затеяла очередную перестройку, уже не справляясь у Заикиной, можно это делать или нельзя, и результат не замедлил сказаться — финансовый крах встал на пороге незваным, дурно пахнущим гостем.

х х х

— Ну, театр, положим, не закроют, — вслух предположил Алексеев. — В крайнем случае отойдёт под городское управление. Но Заикина-то какова! Вас послушать, Неонила Прокофьевна, так театр всем обязан ей, и только ей!

— Святая, — мамаша перекрестилась. — Бог нашептывал.

— Святая, — поддакнула дочь.

Алексеев не ответил. Оладьи Неониле Прокофьевне удались исключительные, а если со сметаной, так и вовсе хоть рта не раскрывай! В смысле, не закрывай. Короче, жуй да помалкивай. Зато мамаша трещала без умолку. С её слов выходило, что на покойнице Заикиной мир стоял, как на черепахе. Сам Алексеев был лишен счастливой возможности видеть Заикину на сцене — когда он впервые посетил город Х, Елизавете Петровне было за семьдесят — но ясно помнил, что никто из здешних театральных деятелей не упоминал при нём актрису-гадалку: хоть в мистическом контексте, хоть в реалистическом.

Ишь ты, фасад нельзя перекраивать!