Читаем Ничего особенного полностью

Ждать больше нельзя, у товарищей нет оружия, кроме травматического пистолета и ножей. Я громадными скачками преодолеваю разделяющие нас ступеньки и выбегаю на промежуточную площадку. Вскидываю пистолет. Спиной к нашей двери стоят двое серых оборотней в погонах.Вечность между двумя быстрыми вздохами. Гадюкой шипит рация. Фуражки, опешив, смотрят на пистолет, словно в первый раз увидели женское влагалище.

— Ты кто такой, а?

До меня медленно доходит, что они пришли к соседям, видимо жильцов в очередной раз достали пьяные крики, и они вызвали наряд. То есть менты пришли вовсе не к нам! Хочется с улыбкой опустить пистолет, рассмеяться и даже дружески похлопать ментов по плечам. Но ведь... уже поздно. Служаки тупо смотрят на волыну в моей руке! Я всё испортил! Подобная нелепость чуть не приканчивает меня на месте. Я словно Антей, приросший к земле и атлант, которому на плечи свалилось небо. Из-за двери наконец выглянула взлохмаченная голова, но заметив меня с пистолетом, ойкнула и скрылась за дверью.

Погоны всё ещё непонимающе смотрят на пистолет, их рты раскрываются, будто у выброшенных на берег сомов, руки тянутся за оружием.

— СТОЯТЬ!

Я стрелял осточертело, впустив в тело дьявола. Набил свинцовым горохом голодные желудки свиней. Теперь они станут частью круговорота веществ в природе. На трясущихся ногах-ходулях я подтанцевал к дергающемуся и корчащемуся на полу мясу в берцах, машинально, как видел в фильмах, всадил им по пуле в голову.

Странно, но задумчивая отрешённость, как при первом убийстве, не пленила меня. Во мне играл преднамеренный расчет, а душа не испытывала никаких эмоций. Убить тех, кто защищает ненавистный порядок это не преступление, а подвиг.

Мандраж подкатил позже.

— Это я, Саныч! Открывайте!

Ошалелый Тюбик, рывком открыл дверь и сразу прыгнул вперед, готовый метнуться с ножами в гущу схватки. После, лаконично и строго, выступил Минус с травматическим пистолетом в худющих руках.

— Я не буду объяснять, как это вышло. Думал они к нам пришли. Собирайте вещи и валите отсюда в задницу.

У соседей умерли все звуки. Мне кажется, что весь мир звонит 02 и вызывает спенцаз. Тюбик, имеющий свойство превращаться в холодного и расчётливого человека, спросил:

— А ты как?

— Меня эта тварь за стенкой увидела. Следакам опишет так, что меня будут ждать на каждом перекрестке. А когда попаду к ментам, то запытают, мстя за своих, так что уж лучше сразу помереть.

— Не дури, — это, вы не поверите, говорит Тюбик! Да-да, я не вру — Тюбик, — Уйдём вместе. На хер здесь оставаться? Нас же никто не знает!

Я качаю головой в тяжелых пороховых газах:

— Уходите. Это вас никто не видел. Продолжите дело. Возьми автомат у этого упыря. Пистолет. Если уйдём все вместе, то будут искать по окрестностям, пока не поймают. А тут я выиграю время, вы уйдете.

— А как же ты?

— Я живым сдаваться не собираюсь. Сейчас сюда мчат все окрестные менты, думаю, с группой захвата. Вам автомат пригодится больше.

На пороге появляется Минус, сложенный в знак '>', так он нагружен мешками с революционным добром. Тюбик молча засовывает автомат в большой черный пакет. У нас всё было наготове. Мы заранее приготовили план отступления.

Прежде, чем они с грохотом сбегут вниз, я предупреждаю, что внизу ждет патрульный. Последний прощальный взгляд. Серые, побелевшие глаза Тюбика. Синие, льдистые зрачки моих очей. Красные от долгой работы и бессонницы белки Минуса.

— Мы все равно победим. ВСЁ = РАВНО.

Мы расстаемся навсегда, и только вскинутые руки напоминают о том, что боевая дружба будет жить вечно. В подвиге и самопожертвовании. Я рад, что скоро умру. Больше никаких сомнений. Никаких размышлений.

Только нацизм и пистолеты.

***

Мощным ударом ноги я с мясом вырвал замок соседской квартиры. Чеканным шагом русского штурмовика прошёл внутрь. Затхлость, тлен, известняковая мертвечина и ржавчина. Людей, теснившихся в гостиной, можно описать теми же словами.

Я хладнокровно расправился с мужиками, с отекшими синими лицами, более напоминавщими гнилые груши, чем людей. Сначала они матерились и пыжились, затем ползали в ногах, елозя отвислыми животами по грязному полу и показывая мне вытатуированные спины. И что? Если ты отмотал по лагерям десять лет, то я должен пасть перед тобой на колени?

Плевать на честных фраеров.

Несколько визжащих свиноматок с отвислыми выменем. Твари, рожающие несчастных детей. Моя ненависть накалилась добела, охладив меня до нордического, гестаповского спокойствия.

— Кто из вас мать Саши?

— Я... это я!

В ней было что-то похожее от него. Именно в ней — от него. Словно Саша был её отцом. Сквозь вспухшие подглазья еще можно было различить глазной лед.

— Замечательно.

Несколькими выстрелами я добил посетителей притона. Не вылезшие из этих раскуроченных влагалищ дети — благодарите меня. Скажите мне спасибо за то, что никогда не познаете от своих умирающих мамаш недостатка любви. Пойте осанну освобождения от наказания родиться в этом шарообразном дурдоме. Тремя смертями я спас с десяток невинных душ.