Читаем Ничего особенного полностью

Поражающее свойство маленьких детишек: любить свою мать, даже если она дубасит тебя круглые сутки. И если Платон считал, что миром должны править философы, то я утверждаю, что этим должны заниматься маленькие дети.

На хате Тюбик с Минусом делают взрывчатку. Мы хотим разукрасить ночь салютом над зданием районного суда. Взрывчатка и таймер-замедлитель на основе электронного будильника, транзистора и батарейки, почти готовы. Осталось найти относительно безопасный способ доставки взрывчатки к зданию и оперативно скрыться.

Я думаю об этом, глядя в глаза ребенка. Сырые глаза, смоченные постоянными слезами. Так выглядит народная скорбь.

— А мама не говорила тебе, что нельзя разговаривать с незнакомцами?

— Нет.

Я дарю ему игрушечный пистолет и машинку. Купил в детском мире. В его глазах непонимание, что делать с этим пластмассовым чудом? Его маленькая ручка принимает большую шоколадку.

— Это шоколад. Он очень вкусный. Попробуй.

Он, одной рукой прижимает игрушки к себе, другой пытается справиться с оберткой:

— Я знаю, тётя Света приносит.

Тётя Света — это социальная работница. Если мне доведётся когда-нибудь разрушить до основания государственную машину этой страны, то, обещаю, тётя Света при этом не пострадает. А ребёнок не забыл поделиться черной плиткой со мной, что немало удивило.

— Спасибо, — говорю я дрогнувшим голосом.

Мы быстро подружились, и я проникся к Сашке тёплыми чувствами. Возможно, я увидёл в нём то, что невозможно ненавидеть — будущее нашего народа. Именно в таких обиженных, брошенных светлых и голубоглазых пареньках, что от недостатка любви, от экономической нестабильности и толп чёрных, рано или поздно примыкают к освободительному движению.

В том, как он держал драгоценный для него пистолет, так шумно стрелявший, я видел, как он будет разносить головы унтерменшам, продажным чинушам, министрам, а может и своей одряхлевшей мамаше. В том, как он с шумом катил машинкой по скамейке и подскакивал колесами на горках песка, мне виделось, как высокий красавец заламывает вбок руль чёрной машины и в клубах тротилового дыма теряются оставшие преследователи.

Нельзя сказать, что мои чувства были всего лишь прагматикой. Нет, я искренне полюбил этого ребенка. Я никогда не был... хотя, вру, был, но перестал быть пиплхейтером, как Тюбик и понимал, что ненависть это источник силы, который может исчезнуть, и тогда вся твоя борьба рассыплется, подобно карточному домику. Любовь постоянна. Поэтому я в первую очередь любил расу, а уже потом ненавидел ее врагов и систему.

— Давай поиграем, — предлагаю я.

Сашка соглашается:

— Давай.

А я долго думал, что все люди изгажены и испорчены потребительской чумой. Я осторожно беру его маленькую руку и вытягиваю её вперед, на уровень глаз.

— Сдвинь пальцы.

Он так и застыл, поражённый тем, что с ним играет кто-то кроме сверстников. Дрожит от любящего прикосновения. Если бы я провозился с ним ещё с пару дней, он бы стал называть меня папой. Сейчас Сашка выглядит серьезным, будущим воином освободительной войны. Он спросил, видимо чувствуя торжественность момента:

— Дядя Саша, а что ты делаешь?

— Я учу тебя быть воином.

— Кто такой воин?

— Тот, кто умирает стоя.

С несколько минут я поучал его простым истинам, пока к подъезду не подъехала милицейская машина и из неё не вышли два мента. Один с перевязью автомата на плече. Мои руки так и обвисли, наблюдая, как серые упыри заходят в подъезд.

Наш подъезд.

Где на пятом этаже наша дверь. За которой Минус и Тюбик варят взрывчатку.

Нашу взрывчатку.

— Дядя Саша, а руку можно опустить?

— Конечно, — шепчу я лихорадочно, — конечно.

Я нащупываю в кармане куртки пока что девственный пистолет и смотрю на Сашку, снова занятого своими игрушками. Когда-нибудь он точно станет воином. Увижу ли я это?

— Дядя Саша, а ты ещё придёшь поиграть со мной?

В его глазах вопрос, которому невозможно соврать.

— Да, обещаю.

Я непринуждённо иду к подъезду, думая о небесах. Там мы точно свидимся. И поиграем, Сашка, обязательно поиграем.

Я ведь пообещал.

***

Воздух слоёный, тёплый. В нём остывают гул шагов и кислый запах отдышки одного из полицаев. Лестница закручивается в винт, меня мутит и окна, располосованные синей изолентой, кажутся витражами церкви. Я хочу их разбить и глотнуть свежести. Да вот беда, на улице такое же дерьмо, как и внутри.

Рука потеет на холодном ложе пистолета. Кто-то нас сдал и вызвал наряд. Учуял запах или подсмотрел, как на балконе сушится порошок!? Взрывчатку приняли за наркотики. Какая глупая, дилетантская ошибка! Или Тюбик не выдержал и заявился к соседям, а те вызвали ментов? Ноги приходится подволакивать, в них, кажется, закачены литры молочной кислоты.

В голове ни одной мысли о том, чтобы убежать, предав соратников. Теплится надежда, что наряд вызвали не к нам. Но... с пятого этажа отчетливо слышен шум, и по мрачному колодцу дробится влажное, сразу плесневеющее эхо:

— Открывайте, вашу мать! Кому сказали?