Буквы П, РИ, Х – сорваны с парикмахерской. От «магазина мод» осталось ОД и отдельные И, Н. Дальше по улице разбросаны О, ЧЬ, Ю.

– Ох, брат, – вздыхает Грэйси, ухватив себя за переносицу.

Вечно он выбирает такие странные способы общаться. Сколько раз Грэйси просила хоть изредка обходиться письмом. Он не слушает. Он не мастер слушать.

Глава 29

«Пришла ночь, о святая благословенная Матерь Божья, пришла ночь, и с ней все, что приходит ночью: дрожь и шепот, огонь в жилах и слезы на щеках, минуты (или часы, а может, и месяцы) несчастья, растянувшиеся под немигающим взглядом натриевых ламп. О, – говорит себе Бонни, – о боже мой, о, эта ночь, настоящая ночь, вечная ночь. Я уж думала, она в этот раз не придет».

Каждое утро, поднимаясь, Бонни говорит: «Что ж, вот и все, наконец все прошло. Ночь минула и никогда больше не придет. Откуда взяться ночи в розовом кипящем рассветном небе? При таком небе, что ж, ночи просто не может быть. Когда наверху такое, ночи нигде нет места».

Бонни, конечно, понимает, как это глупо, и это хуже всего, она ведь сознает, еще как сознает, что в ее мозгу повреждено что-то важное, и ей теперь не удержать небо на положенном месте, и землю на положенном месте не удержать (стены, слава богу, пока более или менее стоят где стоят), и она так часто забывает, где находится. Вроде как знает – знает свою нищенскую квартирку в блочном доме с перегоревшими лампочками под «живой огонь» и вечным запахом подгнившей картошки (и неизбежными мухами), – но с тех самых пор, как взялась услужить милой подружке Мэл, она чувствует, как все ускользает. День и ночь, длительность часа не связаны друг с другом – смешиваются, как лопнувший в глазунье желток.

А может быть, дело не в услугах. Может, это от ее грязных привычек, когда коснешься сгиба локтя волшебной палочкой и кажется, кто-то вдул в ноздри клубящееся облако волшебной пыльцы.

Она точно не знает. Может, того и другого понемножку.

Так жалко. Плакать хочется, до чего ей это ненавистно. Плачь, плачь. Плачь, плачь, плачь по бедняжке Бонни.

В дверь стучат, и бедняжка Бонни, поднявшись, идет открывать, и припадает глазом (зрачок как прокол от булавки) к щелке, и шепчет: Кто там?

И голос из-за двери отвечает: «Это я, Мэл, глупышка, открой дверь».

Бонни совсем не хочется впускать Мэл. Квартирка принадлежит ей и больше никому, поэтому она совсем чуть-чуть открывает дверь и неловко протискивается наружу. Тщательно прикрыв ее за собой и заперев.

– Господи, – говорит Мэл, – что ты с собой сделала?

– Ничего, – отвечает Бонни.

– Девочка, взгляни на меня. Смотри на меня, девочка.

Бонни, надувшись, смотрит на нее.

– Иисусе, – говорит Мэл, – что это с тобой? Ты мылась?

– Мылась? Сегодня?

– Хоть когда-нибудь. Этим утром. Вчера утром.

Бонни только плечом поводит. Для нее каждое утро – новый старт, полная перезагрузка. Сегодня, вчера, завтра ничего не значат.

– Боже милостивый, Бонни, – говорит Мэл.

– Это не так плохо.

– Это нехорошо.

– Сдается мне, это так плохо, – говорит Бонни и смотрит на Мэл. – Сегодня не хочу, – добавляет она.

Мэл прислоняется к стене и стирает с губ лишнюю крошку помады. Уныло разглядывает Бонни и цедит:

– Ах вот как?

Бонни следит за ней. Вбирает ее длинное стройное тело, так легко заполняющее облегающие брюки хаки и темно-зеленую блузку. В Мэл есть все, о чем мечтает Бонни. Сила, ум, сексуальность. Причем сексуальность не пухлой девчушки, а такая, будто она только что из койки, словно говорит: «Я свое получила, и будь что будет». Такая надменная умная уверенность дается только пониманием, что каждый из присутствующих мечтает тебя поиметь. Хотелось бы Бонни попробовать, каково это.

– Ненавижу, – говорит Бонни.

– Что? – спрашивает Мэл.

– Ненавижу. Как я ее ненавижу.

– Что ненавидишь?

– Ночь. Ночь и место, где оно живет. Мне опять туда, так? Ты меня туда заберешь.

Мэл молчит.

Бонни говорит:

– Нам под землю, туда, где живет ночь. Я знаю. Это ничего. Просто… просто я это ненавижу. Так ненавижу, Мэл.

– Ночь там не живет, – возражает Мэл. – Там просто… а, не важно. Идем. Идем в машину.

– Не пойду. Не хочу, Мэл. Ненавижу.

– Пойдешь, – говорит милая подружка Мэл. – Захочешь.

– Почему это?

Мэл лезет в карман, нашарив что-то, достает.

– Потому что я с подарком, – говорит она.

Бонни берет пакетик. Там много, он полный-полный. Хватит на много дней. Столько милая подружка Мэл ей еще не давала. Только почему это, удивляется Бонни, рука, протягивающая пакетик, дрожит? Мэл не из тех, кто дрожит.

– Как много, – говорит Бонни.

– Да.

– Почему так много?

– А ты как думаешь?

Бонни размышляет над вопросом. Спрашивает:

– Потому что в последний раз?

– Да, – говорит она. – Да, ты угадала, детка. Это в последний раз.

– Ох, слава богу. Слава, слава богу.

– Значит, идешь?

– Да, да. Иду.

– Надень ботинки. Тебе помочь?

Бонни кивает.

– Ах ты господи, – приговаривает Мэл, с трудом втискивая ступни Бонни (почерневшие пальцы, желтые ногти) в кеды. Бонни подвывает. – Перестань, – просит Мэл.

– Я не нарочно.

– Нарочно, – говорит Мэл.

– Вот и нет.

– Мне уже все равно. Все равно. Идем.