Читаем Нездешние полностью

Ухаживание, если это можно так назвать, было и долгим, и неумелым. То в песочнице шевелился от невидимого прикосновения песок, то на соседней лужайке приминалась трава, словно кто-то огромный стоял там, наблюдая за ней, то на подоконнике появлялись латунные безделушки весьма странного и экзотического вида. И Грэйси рассказывала бы всем о невидимом друге, с которым гуляет по лесу, будь тот по-настоящему невидимым, но ведь она-то его видела ясно как день и никогда не встречала никого похожего с таким лицом, такого высокого…

Даже совсем маленькой Грэйси замечала, как отворачиваются люди, когда она рассказывает о своем друге. Ее не хотели слышать. Не хотели знать – по-настоящему знать, – что нашло на их городок. Со временем она научилась держать язык за зубами, но к тому времени все знали, кто ее посещает, она стала отмеченной, а потом и страшной.

Сейчас, в ресторане, Грэйси записывает заказ на пирог «банановый бурбон» (фаворит горожан). Грэйси работает здесь, потому что любит, когда ее не замечают, и любит Хлою, которой нет дела, кто она такая, но это не значит, что ей нравится работать на этих людей. В последние годы Грэйси осознала, что в животе у нее ярко тлеет уголек ненависти, и ненавидит она этих вот: своих соседей, родных и друзей, всех, кто рад верить в страшную, чудовищную ложь ради наружной нормальности и покоя. Они выторговали счастье и благополучие для родных и для себя тоже, так что могут наслаждаться здесь чашечкой кофе и радоваться своим белым домикам, хорошенько политым газонам и милым блестящим автомобильчикам.

Все это им не принадлежит – Грэйси успела понять. Сам Винк им не принадлежит – им просто позволили присутствовать. Если они воображают, что от них что-то зависит, так это самообман. Один из Тех в любое время может войти к ним в дом, и ничего они не смогут сделать.

Как и она не могла бы. И не смогла.

Она шуршит карандашиком по страничке блокнота. По бумаге скатываются крошки графита.

Провалились бы эти дурни. Грэйси больше нет до них дела. Не о чем здесь заботиться. Она даже призвать силу уже не может.

И вдруг, перестав писать, она поднимает голову. Смотрит круглыми глазами и чуть не ахает вслух.

– Что-то не так, милочка? – спрашивает клиентка.

– А, нет, – отмахивается Грэйси. – Нет-нет, извините. Продолжайте, пожалуйста.

И все же что-то не так: в животе, за лобком, холод. Как будто в лоно ей вставили сосульку, и ледяная вода растекается по животу. С застывшей улыбкой дослушав заказ, Грэйси ковыляет в подсобку и там приваливается к стене.

Не здесь, не сейчас! Здесь ей это совсем ни к чему.

Посетители ведут себя как обычно, а для Грэйси стены дрожат, как натянутая на барабан кожа, и медленно становятся прозрачными. Стены, пол, потолок плавятся, как раствор желатина; стоит пожелать, она пройдет насквозь почти без усилия. Звуки отдаляются, их сменяет ветер, поющий и плачущий в пустынном каньоне. Легкие наполняет дыхание Арктики: кажется, грудь вот-вот подернется изморозью.

Она соскальзывает. Это надо прекратить.

Грэйси закрывает глаза. Глубоко вздохнув, задерживает дыхание. Захватывает пальцами правой руки перепонку на левой и изо всех сил щиплет.

Грэйси снова открывает глаза. Ресторанчик Хлои шумит, как обычно: кто-то хохочет, кто-то обсуждает, удались ли пироги; сама Хлоя подбивает счет для большой, человек на десять, компании, и все кивками подтверждают каждый пункт.

Грэйси с облегчением переводит дух.

«Что-то случилось, – думает она. – Это неспроста».

Бросив встревоженный взгляд за окно, она понимает, что это еще не все: шум ресторанного зала вернулся, но снаружи ей видно вечернее небо, испещренное красными звездами. И над городом поднимается не столовая гора, а острые пики, черные, искривленные, странные скальные формации, каких не увидишь в Нью-Мексико.

Грэйси еще раз медленно моргает, а когда снова открывает глаза, столовая гора на месте.

Снова вздохнув, она чувствует, как тает холод в лоне. Это неприятное ощущение время от времени настигает ее уже три месяца. Ясно, что посетитель меняет ее. Она сначала не понимала, как меняет, но, сидя в каньоне за разговорами о его природе и происхождении, она все яснее понимает, что переходит на ту сторону.

Становится подобной ему. И ей проблесками открывается Их родина.

Мощный порыв ветра проносится по улице. Посетители поднимают глаза на шум. Снаружи звонкие щелчки, словно кто-то разбросал колоду огромных карт.

– Что это было? – спрашивает кто-то.

– Что-то сорвало ветром.

Люди ручейком вытекают за дверь – посмотреть. Грэйси не испытывает желания следовать их примеру, но, вспомнив холод в животе, задумывается, случайно ли сразу за ним налетел ветер…

С упавшим сердцем она выходит к толпе перед ресторанчиком. По улице разбросаны буквы, большие черные буквы. Их сорвало с вывесок над ресторанами и магазинами, превратив оставшееся в обрывки невнятицы. Кто-то отмечает, как это любопытно, и толпа притихает, заподозрив, что все неспроста.

Грэйси внимательно изучает вывески, от одной к другой. Отходит на несколько шагов по улице, возвращается, и тут все…

…выстраивается.