– Что? – вскидывается миссис Бенджамин. – Детей?

Мона не без удовольствия видит, что старуха растеряна не меньше нее.

– Он рассказал, как птица уносила своих птенцов в безопасное место. – Мона сама чувствует, как нелепо это звучит. – А потом вдруг… его прихватило.

Миссис Бенджамин ворочает сказанное в голове. Тихо ахает и тянет:

– О-о… – затем с горестным вздохом оборачивается к Парсону, качает головой. – О, теперь понятно. Ты хотел ей рассказать, – обращается она к старику. – Но это не для рассказов, старый.

– Вы о чем?

– Есть вещи, которые нам обсуждать не дозволено, милая, – объясняет миссис Бенджамин.

– Он мне так и сказал. Миллион раз повторил, чтоб его.

– Ну вот. Он попытался обойти правила. Но эти правила не обойдешь. Он поплатился.

Мона окончательно опускает пистолет.

– Это с ним из-за… сказки?

Ей не верится – трудно представить, что старик, как на высоковольтное ограждение, напоролся на какую-то ментальную преграду.

Миссис Парсон склоняется над Парсоном, поднимает его на руки и направляется к кушетке.

– Прочь, – бросает она Моне, и та отодвигается, только потом заметив, что миссис Бенджамин как будто вовсе не тяготит вес взрослого мужчины.

Она смотрит, как старуха кладет Парсона на диван.

– Что с ним будет?

– Не знаю, – отвечает миссис Бенджамин. – Никогда не видела, чтобы кто-то пытался рассказать о не предназначенном для обсуждения. Есть правила, понимаете ли.

– Не понимаю. Он умрет?

Миссис Бенджамин хохочет.

– Ох, какая же вы душечка!

Приглядевшись к Моне, она становится серьезной.

– Чего я не понимаю, это с какой стати он вам рассказывал такие вещи? Это не для вас, дорогуша. Нам это очень вредно. Мы чувствительны к подобным вещам, понимаете?

– Совершенно не понимаю, о чем речь, – возражает Мона. – И ни черта не понимаю, на что он намекал. Для меня это полная бессмыслица.

Миссис Бенджамин долго вглядывается в лицо Моны.

– Он хотел, чтобы вы что-то сделали, да? Он вам доверился. Не представляю, с какой стати, но поверил. У него имелись… м-м… намерения. Очень возможно, он даже знал, что с ним случится.

Старуха снова смотрит на Парсона, лежащего без чувств, с разинутым ртом.

– А вы знаете, милая, – рассеянно продолжает она, – что я могла бы вас убить? Оторвать голову или выпотрошить голыми руками. Это, знаете ли, дозволено. Вы нездешняя.

– Я бы вас свалила, не подпустив, – говорит Мона, медленно пятясь.

– Хм… – тянет миссис Бенджамин. – Нет. Сомнительно. Весьма сомнительно. Однако, – хмуро добавляет она, – я не буду. Он что-то затевал. Он что-то знал. Возможно, что-то, неизвестное мне. Парсон всегда был большим мастером насчет узнавать всякое. Так что я вас не трону. Пока. – Она снова подхватывает Парсона на руки. Тот, похоже, для нее легче перышка. Старуха направляется к открытой двери.

– Куда вы его несете? – спрашивает Мона.

– К себе домой, там безопаснее, – через плечо бросает миссис Бенджамин.

– Почему там безопаснее, чем здесь?

– Потому что там буду я, глупышка, – отвечает миссис Бенджамин. – Впрочем, может быть, нигде уже не безопасно. На вашем месте – я не вы, но будь я вами – я бы не совалась наружу в эту ночь. Понимаю, у вас могут быть важные дела, но, уверяю, они подождут до утра. Как знать, что там, за дверями, кроме нас. Даже я не знаю.

Она семенит через стоянку, проносит обмякшее тело под неоновой вывеской и скрывается.

Глава 24

Для Дэвида Дорда доза – не то, что для обычного кокаиниста, если можно так выразиться. Он нюхает не крошечку с дозировочной ложечки и не тончайшую полоску, протянувшуюся по лезвию ножа. Нет, Дорд потребляет кокаин грудами, холмами и горами, шаткими пирамидами и курганами. Ему нужно столько, чтобы в ноздре не умещалось, как слишком большой сэндвич не лезет у иного в рот. Ему нужно, чтобы излишек налипал на верхнюю губу, а пожалуй, также на щеки и подбородок. Ему подавай «аварии» – ненужные растраты, чтобы кокаин валился лавинами, безвозвратно пропадая в промежутке между пакетиком и ноздрями. Потому что Дэвид Дорд не потребляет и не злоупотребляет (какая разница, если речь идет о запрещенном, вызывающем сильное привыкание наркотике, для Дорда тайна), нет, он применяет кокаин вольно и щедро, осыпая им не только мембраны синусов, откуда порошок попадает в путаницу тканей нервной системы, но и лицо, шею, плечи, руки, пальцы и, когда у него гости, даже свой музыкальный автомат.

Это потому, что Дорд держится одного и только одного правила: есть у тебя что – не скупись. А порошок у Дорда есть, не сомневайтесь. Его у Дорда до хрена. Он, с тех пор как завелись дела с «Придорожным», сидит на куче золота. Собственно, с тех пор как объявился тот тип из Винка.

– Черт, ты все сиденья засыпал, – бранится Циммерман. Он неодобрительно косится на Дорда, между тем как его тяжелый «Шеви» проходит очередной изгиб дороги, закрученной как гравюры Эшера.