Читаем Нездешние полностью

Кобурн так потрясен, что долго собирается с силами для ответа.

– Едва ли могу назвать. Место, где я нахожусь, ужасно. Земля запеклась черным стеклом, в озерах булькает жидкость, которой я не решаюсь коснуться. Я выживаю на жутких плодах с неизвестных деревьев на болотинах. Тут все заброшено. Но как ты можешь быть здесь, если ты в лаборатории?

Мона оглядывается по сторонам. Естественно, она видит не то, что он описал, а холодный темный металл стен.

Кобурн рассуждает:

– Возможно, конечно, что ты не здесь. А я не в лаборатории, рядом с тобой, где ты, как я понял, меня видишь. То есть в лаборатории.

Мона мотает головой.

– Я не прав? – спрашивает Кобурн.

Мона пишет: «Нет, правы, согласна. Вы похожи на черно-белую картинку на старом телеэкране».

Кобурн, прищурившись, читает ответ.

– Правда? – удивляется он и оглядывает свои руки. – Что за диво. Здесь я этого эффекта не наблюдаю. А вот что у тебя с почерком? Просто кошмарный.

– Офигенно извиняюсь, – бурчит Мона.

– А ты… дай подумать. – Он оглядывается через плечо, но явно не находит того, что искал. – А ты сейчас не в комнате с линзами, Лаура?

Мона косится на зеркало. Вероятно, его можно назвать линзой, хоть и не прозрачной – во всяком случае, для нее. А ничего более подходящего под название «линзы» она здесь не видела, поэтому кивает.

– Правда? Фантастика! – Кобурн, забыв о своей беде, выражает нескрываемый восторг. Облизнув губы, он оглядывается, быстро соображает. – Полагаю, так и есть. Ты, конечно, понимаешь, что это?

Мона пожимает плечами.

– Не поняла? Да это же ссадина, девочка моя! Точь-в-точь как мы говорили. Едва ли она захватила большую площадь – ты пропала уже через несколько ярдов. Видимо, простирается не слишком далеко от линз. Но другого вывода и вообразить невозможно. Мы бы с тобой порадовались, дорогая, если бы не такие страшные последствия, да?

– А? – вслух недоумевает Мона.

– Хотел бы я знать, как сейчас выгляжу. Изображение, спроецированное из реальности в реальность… впрочем, сигнал слабый, как ты намекнула. Не знаю, в чем дело, тебя я вижу ясно как день, только цвета несколько блеклые… полагаю, с твоей стороны ссадина ярче выражена. Другие эффекты наблюдала? Другие симптомы?

– Что? – не понимает Мона.

Кобурн озабоченно разглядывает ее.

– Что ты так растерялась? Лаура, ты не пострадала? Что с тобой?

Решив, что с нее хватит, Мона выписывает: «Не Лаура».

Теперь доктор злится:

– Что значит – не Лаура? Ты не… на вид ты точно она. Если не Лаура, так кто ты, черт побери?

Осторожно покосившись на него, Мона пишет: «Ее дочь».

Вот теперь Кобурн в нокауте. Пошатнувшись, он садится на землю.

– Как? – тихо переспрашивает он. – Дочь?

Мона кивает.

– Ты не обманываешь?

Мона снова кивает. И садится на пол напротив него.

– Пожалуй, различия есть… я-то думал, просто изменилась. Она пропала до того, как все началось, но… я думал, она вернулась мне помочь. Что с ней сталось?

Мона не знает, как рассказать. Она столько имела дела со смертью, что чувствительность к горю притупилась, но мысленно она примеряет соответствующие выражения лица. Выбрав приличествующую грусть, пишет: «Умерла» и показывает ему.

Кобурн оседает мешком.

– Погибла? В грозу?

Мона мотает головой.

– Значит… естественной смертью, надеюсь.

Мона дипломатично решает не поправлять.

– Но если вы – ее дочь… сколько же вам лет? Сколько лет?

Мона морщится. Она понимает, что ученого ждет неприятный сюрприз, а ему ведь и так досталось за эти пару лет, месяцев, или сколько там для него прошло времени. Но тут надо, как срывают пластырь с раны, – быстро и безжалостно.

Написав свой возраст, она показывает ему цифры.

Кобурн хватается за голову.

– Как? Тридцать семь? – По краям изображения проступают белые участки, фигура набирает прозрачность. Возвратившись, он договаривает: – …ать семь?

Мона кивает.

– Но тогда… сколько же прошло после грозы? Какой там у вас год?

Вздохнув, она пишет и показывает ему ответ.

Уставившись на него, Кобурн медленно опускает руки.

– Нет…

Мона кивает.

– Нет. Невозможно.

Она снова кивает и разводит руками: сочувствую, но что я могу сделать?

– Нет. Не может быть, не может! Я застрял здесь… на тридцать с лишком лет! Не может быть. Я все помню как вчера.

Мона беспомощно смотрит на него.

– Остальные все тоже умерли? Мы потеряли всех, всё?

Она пожимает плечами.

– В смысле – вы не знаете?

Она пишет: «Ни черта не знаю, простите».

– Но кто-то там есть с вами в лаборатории?

Она пишет: «Заброшена».

– Лаборатория? Лабораторию забросили?

Мона кивает.

– О господи, – стонет Кобурн. Сникает, прячет лицо в ладонях. – Тогда я… мне уже не вернуться. Как такое могло случиться? Я думал, хуже уже быть не может.

К смущению Моны, он всхлипывает. Надо полагать, ему сильно досталось, влип в какую-то жуть, и все же неловко видеть, как рыдает, сидя на полу, неряшливый старик. Мона не знает, что сказать, и решает, что вряд ли сумеет утешить его горе с помощью бумаги и словаря, подпорченного общением с Интернетом. Так что она просто сидит и ждет.

Когда его слезы иссякают, она пишет:

– Что с вами случ-сь?