А до этого судьба уберегла нас при штурме Пиллау. Все думаю, ну зачем фашисты в этой крепости так отчаянно сидели, смертные души? Надежды на спасение не было, две недели назад сдался Кенигсберг, на кой ляд они сами погибали и нас убивали? Посмотрела бы ты на крепость Пиллау — жуть! Кинокартина из средневековой жизни. В Кенигсберге перед крепостной стеной тянулся пустой ров, даже сырости не было, а здесь его залили водой. А за рвом отвесная каменная стена — взберись без лестницы, пять метров высоты! Пришлось отложить в сторону современное оружие и ладить, подтаскивать лестницы, сколачивать мостки, сходни, вязать из хвороста фашины. Такую картину можно было наблюдать в старину, когда русские брали турецкую крепость Азов, по соседству с моей Керчью. Или когда Суворов штурмовал Измаил. Наш капитан Гогоберидзе клянется — не удивился бы, увидев, что из амбразур торчат старинные пищали, что фашисты прячутся за зубцами крепостной стены в кольчугах и шлемах, что вооружились мечами, копьями, алебардами и другим холодным оружием. Капитан Гогоберидзе с опаской поглядывал наверх — не ошпарят ли нас кипящей смолой? Сказал, пруссаки построили крепость два с половиной века назад, чтобы запереть свой Земландский полуостров с запада. Боялись, с моря высадятся и нападут шведы? Или англичане? Во всяком случае, не ждали здесь ни Коротеева из Вологды, ни капитана Гогоберидзе из Кахетии, ни Дородных из Уссурийского края, ни меня, керченскую селедку. А нашего героя Дородных унесли с командного пункта на носилках. И не ранило его на этот раз, не контузило, а просто впал в бессознательность от переутомления. Не спал трое суток подряд, все ждал, когда фашисты начнут сдаваться. А я лично наблюдал, как фашисты вышли с белым флагом. Генерал ихний отвернулся от своих солдат и офицеров, стыдно было смотреть на капитуляцию. Офицеры мрачные, команды подавали чересчур громко, чувствовали, что больше им не командовать. Солдаты выходили из строя, клали в общую кучу автоматы, отстегивали подсумки с патронами, складывали магазины от автоматов, делали несколько шагов в сторону, где росла куча гранат. Теперь я знаю, что значит сложить оружие… А если бы ты видела, сколько кабеля нам досталось в разноцветной оплетке, таких проводов телефонисту не спутать. Нам бы эти трофеи, да в сорок первом, когда у нас голодуха была и на простой железный провод, когда мы по бедности моток на две нитки раздирали да сращивали ошметки и обрывки, тачали перетертый провод из кусков и кусочков. А потом накалывали руки о сростки, раздирали в кровь. Впрочем, зачем рассказываю, ты же сама переживала за нас. А куда нам теперь все эти цветные провода? Может, в мирном телефоне пригодятся, а обо всем, чего война от нас требовала, мы уже переговорили. Старых позывных в батальонах не меняют. Сегодня, в День Победы, у нас в обращении находились «Парус», «Якорь» и «Шлюпка», дали комбатам позывные в честь Балтики, как капитанам, а мы теперь вроде морской пехоты. Говорим без всякой секретности, и военная цензура тоже не придерется к моему письму.

Сдавались немцы в плен хмурые, молчаливые, боязливые. А когда поняли, что в живых остались и будут жить дальше, повеселели, стали разговорчивые, у наших переводчиков языки распухли. Обер-ефрейтор угостил Коротеева сигарой, а потом, хотя весь дергается после контузии и заикается, рассказал анекдот. Мы все с помощью переводчика посмеялись: «Что делают в аду с вралями?» Апостол Петр разъяснил: «Их заставляют столько раз перевертываться в гробу, сколько раз они соврали». «А что там сделают с Геббельсом?» — «Он будет работать в аду вентилятором». Обер-заика сказал, что на днях Геббельс отравился вместе со своей фрау, а до этого отравил своих детей, не то пятеро их, не то шестеро. Нашелся у нас шибко мстительный комвзвода, который зло посмеялся и сказал: «Ядовитое племя, туда этим выродкам и дорога». А я как представил себе всю эту собственноручную расправу с детьми, меня даже мороз обнял.

Радости было через край, но и печали первый тихий день принес немало. Вспоминаем погибших товарищей, с которыми нас навсегда развела судьба. Ведь вчера еще писарь мог зачислить меня в потери, а сегодня я солдат живой!

Скоро, скоро станем с тобой неразлучны на всю жизнь. Ты родилась для меня, а я для тебя. Спасибо за все прожитые рядом с тобой дни, часы и минуты. Твой Павел Тальянов, гвардии старшина».

13

Пора выходить на работу, а ясли еще не открылись. И тогда Данута предложила: она может пороть одежду дома, договорилась со старшим закройщиком. А в мастерскую будет ходить к закрытию — вымыть полы и убрать помещение. Незабудка напомнила, что всегда готова подменить Дануту.

Незабудку в парикмахерской приветливо встретили и мастерицы, и знакомые клиенты. Снова ее халат с узеньким карманом для гребешка слепил белизной и не знал лишних складок, морщин — уж она не поленилась выутюжить свой халат до последней нитки.