Читаем Незабудка полностью

Стебельков хмурился и говорил мало. Долговязый, длиннорукий, с худой шеей, в костюме, который сидел на нем, как на вешалке, Стебельков был похож на комика Пата из немого кинематографа, только усы не обвисали, а топорщились черными кустиками, похожими на две кисточки для бритья.

Черноус смеялся часто и охотно, так, что у него тряслись плечи, смотрел на своего помощника Шорникова с восхищением и все норовил дотянуться через стол и хлопнуть его по плечу. Горновой без устали рассказывал заводские новости, потом принимался хвалить то обер-мастера Бурмина, то еще кого-нибудь из цехового начальства и каждый раз при этом с опаской поглядывал на Стебелькова.

— Были мастера, да все вышли, — сказал Стебельков сварливо. — Ивану Ивановичу облокотиться не на кого.

Черноус пытался возражать, но Стебельков заглушил его своим басом, не уступающим по зычности иному заводскому гудку.

— Ты мне, Осип Петрович, дай работника, который домну, как дите, понимает. Посмотрит на чугун через ресничку и все видит. А эти? Курсируют!

— Что, что? — не понял Шорников.

— Курсируют! С одних курсов на другие порхают. Каталями не были, подручными не были. Сразу хотят в оберы выскочить.

После столь длинной тирады Стебельков нахмурился и надолго замолчал.

Шорников начал рассказывать какой-то фронтовой эпизод, но тут же сам сбился и замолк. Он собирался весь вечер рассказывать о Берлине, о фронте, а рассказ не получился, иссяк, едва начавшись.

И хозяева и гости были обращены мыслями к будущему. И это вовсе не от короткой памяти, не от черной неблагодарности к живым и мертвым героям недавнего прошлого, но от желания скорее осуществить все то, о чем мечтали люди в окопах.

— А горя все хлебнули, — сказал Шорников в раздумье. — Кто на передовой, кто на домне, а Елена Тихоновна одна с детьми мыкалась. Одно слово — война.

— Война-то война, — перебил Черноус, — а все-таки тыл к фронту приравнивать никак нельзя, Николай Романович. Жили мы за броней, чугун варили. Ну, конечно, старались по мере сил у печурки. А если бы не старались? Прогуливали? Отослали бы нас, голубчиков, подальше на фронт.

— Правильно! — прогудел Стебельков.

— Теперь возьмем Николая Романовича. Предположим, душа у него в бою струсила. Небось генерал не отослал бы его в наказанье к печке! Так что война-то одна, а для каждого — разная.

— Его правда, — миролюбиво сказал Стебельков.

Может быть, впервые в жизни он признал правоту Черноуса.

По этому поводу тоже следовало чокнуться, потом выпили еще раз за хозяйку, за награды Николая Романовича, за пятую домну, которую на днях должны были задуть, за погибшего ковшевого Несмеху, за бога войны, то есть за артиллерию, и еще за что-то.

— Конечно, отдых сейчас — первая статья, — сказал Черноус уже после прощальных объятий и ободряющих толчков в хозяинову спину, — но все-таки приходи завод проведать. Посмотришь, что к чему, как небо коптим, стараемся.

— Небо коптить — это мы умеем, — громогласно откликнулся Стебельков уже на лестнице.

Шорников вызвался проводить гостей.

На площади, куда упиралась улица и где обрывался строй голых, иззябших саженцев, приятели остановились. Не сговариваясь, все трое обратили лица туда, где в багровых отсветах висело над заводом дымное низкое небо. Звезды в той стороне были бледнее.

С одного края занялось доменное зарево. Левее, над мартеном и прокатным цехом, небо было в сполохах, они просвечивали сквозь толщу пара и дыма. Одни отсветы были неподвижны, другие медленно перемещались.

— Шлак повезли на отвал, — всмотрелся Черноус. Шорников проводил взглядом отблеск шлака. Он ясно представил себе на поверхности ковшей морщинистую пенку серовато-багрового цвета. Черноус угадывал дальше:

— На втором номере плавку выдают. Кокс на батареях испекли, тушат. У разливочной машины с чугуном хлопочут.

Будто кто-то, хорошо осведомленный, огнем писал по небу отчет о работе завода. Старые металлурги умели читать небо, как световую газету города.

Вот так же артиллеристы читают по ночам фронтовое небо, все в орудийных зарницах, во вспышках ракет, в отсветах зарева…

Наутро за завтраком Шорников сказал:

— Пойду сегодня, жена, завод проведаю, Иван Иванович, конечно, пристанет. Сразу на работу зазывать начнет.

— Ну, а ты?

— На дурных нынче тоже кризис. Я вот примеряюсь в субботу в тайгу за белками податься с Матвеичем. В школе еще не был, учителям за Глашу и Андрея спасибо не сказал. Угля еще надо привезти. В театр всем семейством сходить — артистов посмотреть, себя показать. Еще нам с тобой по гостям ходить не переходить. Дай бог за месяц управиться. В общем, хлопот больше, чем на батарее.

— Что же ты без пушек-снарядов домой явился? — засмеялась Елена Тихоновна. — Как раз по белкам стрелять. Пока еще из дробовика попадешь!

— Хорошо, что напомнила. Приду с завода, займусь ружьем. И пыжей заготовлю побольше.

Как только Шорников вышел на улицу, он, незаметно для себя, ускорил шаг — словно и в самом деле боялся опоздать на работу.