Читаем Незабудка полностью

Вокзал встретил его облезлым, в черных подтеках, фасадом, и само здание, исшарканный перрон и даже колокол, висящий у заколоченной двери, были невзрачнее, меньше, чем представлялись там, на фронте.

Вокзал и в самом деле мал для города, сильно разросшегося за годы войны.

«Куда теперь такой вокзал? — подумал Шорников. — Надо было сразу на вырост строить. Как одежду для ребят шьют».

Шорников вышел на привокзальную площадь, всю в снежных сугробах, и стал ждать трамвая. Не отрываясь, смотрел он в сторону моста, откуда должен был показаться вагон. Глаза слезились от колючего ветра, но Шорников не отворачивался. Теперь, когда не он распоряжался своим временем, ожидание стало мучительным.

Не отрываясь, смотрел он туда, где за станционными пакгаузами лежал город, севернее города — завод, откуда ветер сейчас доносил терпкую доменную гарь. Шорников, который узнал на войне все сорта, все оттенки гари, вдыхал сейчас дым завода с наслаждением.

— До Северного поселка довезет? — спросила, подходя к ожидающим, старушка в ватнике.

— А как же! Третья остановка после плотины. Сам туда путь держу, — с удовольствием объяснил Шорников.

Старушка слушала его недоверчиво. Небритый солдатик в измятой шинели, с чемоданом в руке и мешком за плечами, никак не походил на старожила здешних мест. Старушка кивнула, но, отойдя к другому краю трамвайной остановки, задала тот же вопрос человеку в шубе, с пухлым портфелем.

Шорников так давно мечтал проехаться на трамвае, а вагон оказался темным от фанерных окон, тесным и неторопливым.

Подходя к дому, Шорников встревожился:

«Глаша теперь барышня, она отца помнит. А вот Андрюша не призна́ет. Что же, очень просто. Четыре года мальчонке было, когда расстались».

Прежде чем постучать в знакомую дверь, Шорников постоял, пытаясь успокоиться.

Елена Тихоновна, увидев мужа, сперва обмерла, потом бросилась ему на шею. Она долго стояла, прижавшись к нему, беззвучно шевеля губами, и лицо ее было мокрым от тихих счастливых слез.

Она смотрела на него со всей нежностью, накопленной за годы разлуки, и гладила ему плечи, пока нечаянно не ткнулась рукой в вещевой мешок.

— Что же это я? — Она принялась неумело стаскивать мешок, прихваченный лямками.

— Что же это я? — вскрикнула она, когда чуть-чуть не забыла налить воды в самовар.

— Что же это я? — испугалась она опять, налив чашку чаю. — Ведь ты любишь совсем крепкий!

Шорников сидел и чаевничал, полный блаженства.

Глаша и Андрей пришли из школы вместе и вместе же повисли на шее у отца, а потом все пытались усесться с отцом втроем на стуле.

— Ну, а как печурка? — полюбопытствовал Шорников, принимаясь за третий стакан.

— Дымят на весь город, не стесняются.

— Надо будет народ проведать.

— На работу торопишься? — спросила Елена Тихоновна ревниво.

— Нема дурных! Месяц отпуска за мной. Имею полное право погулять. На кой леший, чтоб с меня соль текла? Успею, не убежит номер.

Как все истые доменщики, Шорников не говорил «домна», но всегда — «номер», «печка», «печурка».

Перед обедом Елена Тихоновна собрала белье, и Шорников отправился в баню. Впервые после долгих лет он заплатил сегодня за баню деньги. С каким удовольствием он выложил этот целковый! Впервые за все эти годы он пришел из бани в собственном, а не в казенном белье. И именно в момент, когда натягивал на себя чистую, жениными руками выстиранную добела рубаху, он полнее всего почувствовал новизну своего положения.

Вечером принимали гостей.

Зашла на часок соседка Вера Ивановна, у которой муж был убит на войне. Она сидела тихо, не поднимая головы, на глазах несколько раз выступали слезы — чужое счастье слишком остро напоминало об утрате своего. Это поняли все, так что и голоса стали глуше, и смех погас, и дети уже не ласкались к отцу, как раньше.

Пришли два старых приятеля — Черноус и Стебельков.

Старший газовщик Стебельков церемонно поздоровался с хозяином за руку и поздравил с правительственными наградами.

Горновой первой руки Черноус облобызался с Шорниковым, долго мял его в могучих объятиях, потом, отступив на шаг, больно, не соразмеряя силы, хлопал его железным кулаком по спине, смеялся и приговаривал:

— Отвоевался, значит? Добре! Это ты ладно придумал, что вернулся жив-невредим. Догадался в целом виде с войны прийти. Так! Значит, опять будем у номера хлопотать? Добре! Горновые — народ живучий.

К угощению, припасенному Еленой Тихоновной, прибавилась бутылочка, оказавшаяся в кармане Черноуса.

В комнате становилось все оживленнее, шумнее, как если бы подходили новые гости, хотя на самом деле ужинающих оставалось столько же.

Разговор шел вразнобой, перебивали друг друга, горячились, и в этой сумятице слов была своя естественность — после такой разлуки самая задушевная беседа не могла быть складной и обстоятельной.

Осип Петрович Черноус, тот, что прихватил бутылочку, сам пил мало и больше налегал на закуску.

Он уселся у самовара — лицо побагровело, веки стали красными. Черноус водил рукой по лысому черепу, будто приглаживал непослушные волосы. Вопреки своей фамилии, он не носил усов, в минуты раздумья пощипывал верхнюю губу.