Вот забавно: в детстве я очень хотел быть похожим на Иво. Несмотря на его вспыльчивый нрав и частую смену настроения, он казался мне примером для подражания. Может, любому ребенку нужен кто-то близкий, о ком можно было бы сказать: когда я вырасту, я хочу быть похожим на него? Отца у меня нет, на кого еще мне было равняться? Не на деда же с его выпученными глазами, кирпично-красной кожей, которая даже зимой выглядит как обгоревшая на солнце, и его брюшком. По нам с ним и не скажешь, что мы в родстве. Он неплохой мужик, но лишний раз и пальцем не пошевельнет, если ба ему не скажет, а стоит ему пропустить рюмку-другую, как он тут же принимается рассказывать истории о том, как в молодости, когда он был боксером, он выбил зубы какому-нибудь Долговязому Питу или Чернявому Билли, или еще что-нибудь в этом роде. Не знаю даже, правда это все или нет. Ба вечно причитает, что толку от него как от козла молока. И на деда Тене быть похожим я тоже не хочу, с его-то везением, хотя, когда он в хорошем настроении, поговорить с ним бывает очень даже интересно. Но нельзя же хотеть быть похожим на человека, который прикован к инвалидной коляске, а тебе приходится возить его в уборную, когда вы уезжаете куда-нибудь на каникулы? Остается только дядя Иво.

Когда они с дедом Тене и Кристо стали жить с нами, мне было лет семь-восемь. Я тогда знал только маму, ну и ба с дедом. Я и в школу-то еще не ходил. Наверное, это и называется «расти в парниковых условиях». Конечно, если не принимать во внимание выселения и полицейский произвол. Ну, или тогда уж… в камерных условиях. В малонаселенных, как выразился бы наш школьный географ. Иво и дед Тене определенно внесли в нашу жизнь свежую струю. А Иво был классный. Он был — и остается до сих пор — невысоким, но худым и очень красивым. У него темные волосы, черные глаза и гладкая кожа, а на окружающих он смотрит с видом собственного превосходства, как будто точно уверен, что он лучше их, кто бы они ни были. Когда он идет по улице, девчонки вечно сворачивают на него шеи. Если не считать их, люди обычно его побаиваются, но стоит увидеть его с Кристо, как сразу становится понятно, что сердце у него очень доброе. А уж если он тебе улыбнулся, возникает такое чувство, будто ты получил от него особый подарок. От его улыбки всем становится светло. Вот я и хотел быть таким, как Иво. Иногда незнакомые люди принимали меня за его сына, потому что мы с ним очень похожи: у нас одинаковые глаза и волосы. Это не тщеславие, мы действительно похожи. Мне это льстило, а в глубине души я надеялся, что он может быть моим отцом. Не просто так ведь мама отказывалась говорить о горджио, от которого я появился на свет. Я даже на фотографии его ни разу в жизни не видел. Да что там, имени его я и то не знаю. Она вообще ничего мне о нем не рассказывала. Так что я думал: а вдруг это и есть та причина, из-за которой между нами существует особая связь, а я так хорошо понимаю Кристо? Я так думал, пока немного не подрос, не поразмыслил об этом всерьез и не понял, каким же дураком я был. Когда я родился, Иво было всего четырнадцать, к тому же он тогда еще был нездоров.

После нашего возвращения из Франции я снова подступил к маме с расспросами об отце.

«Я расскажу тебе, милый, когда ты станешь постарше, — ответила она. — У тебя и так сейчас полно забот с экзаменами и всем остальным».

Порой мне начинает казаться, что этого горджио никогда не существовало на самом деле.

Так вот, про Иво. Поскольку меня сейчас больше беспокоит Кристо, я не знаю, что мне думать об Иво. Мне кажется, я зол на него. Я знаю, что он любит Кристо, но думаю, что он мог бы стараться и получше, чтобы найти средство от болезни. Поездка в Лурд — дело, конечно, хорошее, но что-то не похоже, чтобы она хоть как-то помогла. Святая вода в последней оставшейся канистре понемногу убавляется — моя записка, кстати, до сих пор к ней прилеплена, — однако же Кристо лежит в постели с респираторной инфекцией. Не говорит и не ходит. А Иво не захотел оставить его в больнице, где, может быть, удалось бы наконец выяснить, что с ним не так. Кому бы это помешало? Если Иво не любит больницы, это еще не значит, что лечение там не пойдет на пользу Кристо. Хоть убейте меня, по-моему, это простой эгоизм с его стороны.

Я не могу даже вспомнить, почему во Франции меня так переполняла надежда. Когда я думаю о том, что чувствовал в Лурде всего несколько недель назад, мне просто не верится, что я был настроен так оптимистично. Такое впечатление, что это был не я, а кто-то совсем другой, куда более юный, наивный и куда более глупый.

19

Рэй

На работе Хен приветствует меня улыбкой и хлопком по плечу. Он знает, что у меня сегодня день рождения. Думаю, предоставленный сам себе, он благополучно проигнорировал бы это обстоятельство, но, науськанный Мадлен, интересуется, есть ли у меня какие-нибудь планы.

— Есть, — отвечаю я.

— И какие же? — спрашивает он.

— Ты ее не знаешь.

— Ого, — тянет он. — Загадочная незнакомка?

— Возможно.