— А ты боишься? — спросил Несда, вглядываясь в воду за бортом лодьи — вдруг выплывет лютый зверь?

— Надо же кого-то и бояться, — пожал плечами новгородец.

— А Душило говорит, что голыми руками добыл коркодила. У него сапоги из коркодиловой шкуры!

— Дурак твой Душило, — обиделся Кирша. — И сапоги у него дурацкие.

В срединный день осени обоз достиг Новгорода. Четыре лодьи под надутыми парусами, величаво, будто лебеди, проплыли по Волхову, делящему город надвое, и причалили у пристаней возле Торга.

Прежде чем сойти на берег, Нажир повернулся в другую сторону, к Детинцу и главному городскому собору. Положил крест, отбил поклон и торжественно произнес:

— Где Святая София, там Новгород!

2

Второй по старшинству город Руси был не так велик, как стольный град, зато гордился собой как три Киева, а на торговле жирел, словно гусь к зимним колядкам. Новгородские бояре хвалились вольностью, и князя, которого ставила им Русь, держали в черном теле — дани ему давали мало и к сбору ее не допускали. Сами рассылали по погостам своих даньщиков, отправляли их в дальние незнаемые земли — аж до той каменной стены, которую возвел в оные времена Александр Македонский.

А та великая стена, как сказано в книгах, отделяет ведомый мир от нечистых племен, живущих незнамо где и на человеков уже мало похожих. Эти поганые народцы Господь сберегает на день своего гнева, чтобы они обрушились грозной силой на знаемый мир и тем покарали его. Будет то перед концом света — так передают в своих писаниях святые отцы. Но и теперь уже от этих нечистых племен отделяются некоторые и посылаются в наказание странам. То печенеги придут и рассядутся, то половцы либо прочие сарацины.

Вот этих-то нечистых и разведывали вдоль Студеного моря новгородские даньщики — ватаги смердов и холопов-сбоев во главе с боярскими отроками. Но пока что далее югры не дерзали ходить. И путь далек, и холод поджимает, а через каменную стену, что за югрой вставала, вовсе трудно перелезть. Каких только рассказов не наслушался Несда долгими морозными днями на Торгу. О страшных лопских колдунах, бьющих в бубны, о чуди белоглазой, что прячется от дневного света в подземных безднах, об исполинских рисунках на скалах, о таинственных петляющих по кругу дорожках, выложенных камнем на земле, и иных странных святилищах давно сгинувших людей, а может, нелюдей. О тучах гнуса, заживо пожирающих человека, о ночи и дне, что длятся по полгода, о медведях с белой шкурой, плавающих на льдинах по Студеному морю, и рыбозверях, передвигающихся по земле на брюхе. О китоврасах — полуконях, полулюдях, что живут на краю Мрака, и о мировом столбе, на котором держится земля, а к другому его концу приткнута Полночная звезда.

Душило тем временем сбывал привезенный товар, до хрипоты препирался с местными и заморскими купцами. Несда шатался по лавкам, амбарам и лабазам — иногда с Киршей, чаще один. Угощался лесными орехами и выпытывал у купцов россказни про дальние земли и неведомые племена, о которых ничего не знают греческие хронографы, да про обычаи тех народов. И выходило, что оные хронографы многого не знают. Те же купцы либо их отроки говорили, будто бы варяги могут и побольше рассказать. Варяжские лодьи давно плавают по Студеному морю, и к самому краю Мрака доходили, где холод такой, что птицы на лету дохнут, а днем от светлого сияния глаза слепнут — вот каков этот Мрак.

Вечером, наслушавшись дивных и ужасных историй, Несда возвращался. Сверял подсчеты в берестяных грамотках, накарябанные Душилом, сам мало что понимал, но как будто выходило верно. Забредавший временами Нажир, если находил оплошки, тут же все разъяснял, и тоже выходило верно. Так и проводили зиму. А жили на гостином дворе при Торгу и держали временный лабаз для товара.

Душило новгородцев невзлюбил, за то что они обижают своего князя и повадками очень размашистые. Храбр и сам уважал размах, но у местных к тому добавлялась кичливость, а этого он не терпел. Иногда промеж самих новгородцев случались целые бои. Мужи из разных концов города выходили на Великий мост через Волхов и выясняли в мордобое, кто из них кичливее и громогласнее, а значит достойнее. То же бывало в Детинце, на площади перед Святой Софией, и у Никольской церкви близ Торга — а называлось вече. На такие свальни Душило любил поглядеть, но все равно плевался. Несда новгородские забавы, наоборот, не уважал, однако приходил вместе с храбром, чтобы тот не учудил какого-нибудь неподобия. Об этом еще Захарья говорил: Душилу учудить ничего стоит, только у других после этого будет много шишек. И сыну велел быть настороже.

Не то чтобы Несда опасался за новгородцев, которых Душило мог сгоряча поучить, как не трясти веретеном. Просто в Новгороде тоже были порубы, хотя сажал туда остудить буйные головы не князь, а епископ с боярами.

Епископ у новгородцев теперь был новый — владыка Федор, и нрав у него, поговаривали, крутенек. Князя себе тоже спроворили — выпросили у Святослава Черниговского старшего сына. Глеб Святославич прибыл в Новгород на санях по зимнему первопутку и с собой привез вести.