— Да, отче! — с жаром ответил Несда. — Благословил ты меня сим трудом!

— Ну и довольно с тебя, — весело усмехнулся Никон.

Послушник вдруг опустил в смущении голову.

— Отче, спросить хочу. Не сердись, если вопрос мой будет неумен.

Никон ответил после паузы:

— А ведь прав Иларион: горделив ты, юнош. Вот уже и неумным боишься себя показать.

— Знаю свой грех, отче, — тихим голосом проговорил Несда.

— Да и сам я в том же грешен, — неожиданно сознался Никон. — Без гордыни своей, пожалуй, и не сел бы за этот летописец, не старался бы переплюнуть греков… Так что ты хотел спросить? Сядь-ка на лавку, что стоишь.

— Знаю, отче, что в деяниях человеческих Господь открывает нам нечто, — начал Несда. — И во всяком — великом и малом — таится своя мудрость. Какая мудрость в твоем летописце, отче Никон? Для чего вспоминать давно забытое да с такой точностью? Не дает ли нынешнее время вдосталь пищу уму? Не равно ли для нас — Рюрик первым княжил на Руси или Кий? Постой, отче. — Послушник, торопясь, не давал Никону раскрыть рот. — Ведь знаю, что нужен твой летописец на Руси, а подумать для чего — не могу. Мысли разъезжаются в стороны и слов не подберу!

— Однако вон у тебя сколько слов, — усмехнулся Никон, немного ошарашенный его напором и дерзостью. Помолчав, он продолжил: — Верно говоришь, что деяния людские для научения нам служат. Но я больше того скажу. В оных деяниях — откровение Бога о нас же самих. О силе и слабости народа, о пороках и добродетелях — а они одни и те же, пока жив этот народ, сколько б веков ни прошло. Потому — что было прежде, то и будет впредь. Все всегда повторяется. Были княжьи свары на Руси, будут и далее, чем дальше, тем больше. Лишь для имеющих разум деяния прошлого — вразумление и предостережение. Но таких всегда немного… — Книжник остановился, задумался. — Очертания грядущего уже рассказаны нам минувшими веками. А вливать содержимое в этот сосуд можно уже сейчас.

— Как, отче?!

— Рассказывая народам откровение Божье о них. Черпая из глубины глину, делают кирпичи, обжигают и строят высокие здания. Так и любой народ, если имеет разум, — черпает из прошлого, возводит грядущее.

— А если не имеет разума?

— Исчезает с лица земли. Сохранять откровение человеческих деяний спасительно для людей. Забывать его — смерти подобно, а извращать — преступно и наказуемо от Бога. Каждая цифирька в нем — как буква Священного Писания. Не дай тебе Бог переврать ее, юнош.

Дверь кельи отворилась. Вошел игумен Феодосий. Несда вскочил с лавки.

— Ступай пока, — кивнул ему Никон, — после еще позову тебя.

Послушник поклонился и шмыгнул в дверь.

— Совсем уже лето, отче Никон, — бодро молвил Феодосий. — Огурцы на грядках пустили цвет. А ты все с книгами сидишь, не разгибаешься?

— А ты, отче игумен, все в земле копаешься?

— Репу полол. Добрая репа взошла, дружная. Лапти у меня совсем прохудились, зашел переобуть.

Феодосий достал из небольшой скрыни у двери сплетенные на днях лапти.

— Отче, — заговорил Никон решительным голосом, однако не глядя на игумена, — надумал я оставить твою обитель и вновь пойти в Тьмутаракань. Не осерчаешь?

Игумен выронил лапти, посмотрел огорченно.

— Как же так?.. Ведь не гнева же Святослава ты опасаешься, отче Никон?

— Ведаешь, Феодосий, что не терплю я княжьих раздоров, — омрачился книжник. — Но опасаюсь другого. Брат Иаков вчера был в книжне Святой Софии. Там ему поведали, как князь велел в Изборник, что писали для Изяслава, вставить добавочный лист. На том листе княжий изограф написал все семейство Святослава с пятью сыновьями и с княгиней. А поверх прежней владельческой записи повелел сделать новую, свою. Вот и опасаюсь я, отче игумен, что так же приберет Святослав и мой летописец. Скоро уже, верно, прознает о нем и пришлет забрать. А уж что он оттуда вымарает и что впишет наново, мы с тобой знаем. Потому прошу тебя: летописец от княжьих людей прячь, а посланным от Святослава отвечай, что я забрал его с собой. Эта ложь во благо. Хотел я сперва сделать список для софийской вивлиофики, но пока Святослав сидит на киевском столе, не отдам ему в руки.

— А ведь мы с тобой, отче Никон, не свидимся более, — печально сказал Феодосий. — Останься! Рукопись твою схороним в пещерах, не найдут ее. Не уходи, покуда я жив, прошу.

— Даст Бог, встретимся еще, Феодосий. Не могу остаться, — твердо ответил книжник. — Решил уже.

— Знаю, — вздохнул игумен. — Уж если ты что решил, тебя не удержишь…

Долго медлить Никон не стал. За день распрощался со всеми, собрал дорожную котомку, взял посох и двух чернецов, чтобы веселее шагалось. А летописец отнес в книжню, передал с рук на руки.

— Отче… — пробормотал Несда, сознавая, что слова теперь ничего не скажут.

Никон перекрестил его и сурово молвил:

— Вернусь — свидимся. Книжный труд не оставляй!

Провожала его вся монастырская братия, любившая слушать от Никона книжные поучения. Игумен Феодосий вышел за ворота и долго стоял на дороге к Выдубичам, пока вдали не слились с зеленой дымкой леса три темные точки.

22