Князь перегнулся через подлокотник кресла и схватил Всеволода за рубаху. Тот опустил глаза и голову.

— Ничего. Я с тобой, брат.

Бояре по-тихому расходились из повалуши.

…Трех дней ждать не пришлось.

Изяслав напрасно высматривал с верхнего гульбища хором возвращения переговорщиков. К вечеру киевский князь затосковал, а к утру, вставши от бессонницы, принялся нещадно гонять дворских тиунов, ключников, гридей и холопов. Вытаскивали скрыни, лари, короба, выкидывали из них лишнее, укладывали самое ценное: меха, паволоки, золотую утварь, серебро. К полудню вся казна была уложена, замкнута на замки и опечатана княжьими печатями. Вторую половину дня таскали на возы сотню сундуков, увязывали, крыли просмоленным холстом. Телеги запрудили весь Бабин торг, их сторожили четыре сотни кметей — остатки киевской дружины.

Перепало лишку и Гертруде. Князь бегал по сеням в злой досаде и кричал:

— Ну почему ты не померла, чтоб я мог жениться на какой-нибудь стоящей королевне?! Сейчас было бы у кого просить прибежища и подмоги!

— Так попроси у Болеслава! — тоже в крик сердилась княгиня. — После того как ты с ним обошелся, он тебя задушевно примет!

— Да и тебя вместе со мной так же примет! Чего злорадуешь, дура?

Гертруда вдруг расплакалась.

— Тебя мне жалко. И себя тоже. Судьбина горькая…

Ночевали плохо, поднялись до рассвета еще хуже. Князь с княгиней друг на дружку не глядели. Едва посветлело небо, с Бабина торга к Софийским воротам потянулся нескончаемый обоз. Изяслав впереди на коне, за ним на возке укутанная в меха Гертруда, в любимом жемчужном очелье, с Псалтырью в руках. Рядом с ней дочь Евпраксия, в слезах, с красным носом, некрасивая. Вровень с возком правил коня младший сын Ярополк, не успевший получить своего княжения и потому тоже теперь изгнанник.

Пока княжий обоз ехал через весь Киев, Изяслав гордо сверкал очами на равнодушно и молча провожавшие его толпы градских людей.

— Не так они встречали тебя, отец, четыре года назад, — процедил Ярополк, подъехав к князю. — Подлое, изменное отродье!

— Ничего, сын, — ответил Изяслав. — Видишь, сколько казны с нами едет. С этим добром наживем новую дружину. Золотом всегда воинов добудешь.

— Плохи те воины, которых добывает золото, а не сами они добывают его, — пробормотал Ярополк и пустил коня вскачь под своды Золотых ворот.

В Берестовом узнали о бегстве киевского князя от конных полевых разъездов, карауливших любое движение в Киеве. Святослав возликовал, крепко обнял Всеволода и немедленно поднял кметей на коней. В то время как хвост обоза еще стучал колесами по киевской мостовой, к Лядским воротам уже подходили дружинные сотни Чернигова во главе со своим князем. Переяславская же рать с места не стронулась. Нечего двум княжьим дружинам делать в одном граде.

Двадцать второго дня первого месяца весны на киевской Горе взвились в мокрое небо крики, славящие великого князя Руси Святослава.

20

Чернец Григорий, прибежавший из Киева, в нетерпении колотил по воротам. Монах-привратник, услыхав от него известие, ослабел ногами и едва не сел в грязь, набухшую всюду после сильной грозы. Кой-как дотянулся до запора, отворил дверцу.

— Нешто взаправду?! Ы-ых, Господи!..

Григорий запрыгал по вязкой земле и лужам к монастырским кельям, подтягивая облипшую грязью рясу, разбрызгивая ногами жирные ошметья. Доскакал до кельи игумена, затарабанил в дверь.

— Отче! Беда грядет!

Феодосий не медля отворил, выпростал руку и за шиворот втащил крикуна внутрь, дабы не распугал воплями братию. Григорий, не помещавшийся в келье во весь рост, сейчас же упал на колени.

— Передал я твое вдохновенное послание князю Святославу, отче! Как ты и говорил, пострадать был готов от княжьего гнева, да не случилось…

— Вот и слава Богу, — спокойно молвил Феодосий и присел на лавку. Взял в одну руку толстую спряденную нить, другой закрутил волчком веретено. — Чего ж кричишь? Перекрестись да говори по порядку.

— Сядь вон на приступку, — добавил Никон, воткнувши перо в чернильницу.

Григорий сделал как велено, отдышался и пустил вскачь рассказ:

— Пришел я в княж терем, а там в палатах пир горой, славят князя и чаши пьют за него. Игрецов множество — на гуслях бренчат, в варганы гремят и в замры свистят, бесов тешат…

— Что у князей на пирах в обычае, про то мы и без тебя знаем, — оборвал его Никон.

— …Вот берет князь твое послание, отче, и читает. Сперва начал вслух, где про голос крови Авеля, вопиющей к Богу на своего убийцу Каина, и про сыновей Хамовых, покусившихся на землю Сифову и за то отмщенных иудеями, и про Исава, преступившего заповедь отца своего и за то убитого…

— Я, Григорий, свое послание помню, — сказал Феодосий.

— Это у меня от волнения, отче, язык трепещет и лишнее говорит, — повинился молодой монах. — Ну так вот… До Исава дошел князь, ликом обезобразился эдак и дальше только глазами читал. А как кончил, то швырнул письмо на пол, потом аки лев на тебя, отче, рыкнул и ногами затопал.