После опять был пир на весь мир. Тут уж и монахам пришлось оскоромиться. На братьев Ярославичей сошла благодать, втроем сидели за столом в великой любви меж собой и со своими дружинами.

Первую чашу пили за Русскую землю, благословившуюся кровью святых Бориса и Глеба и их чудотворными мощами.

Вторую осушили за великого князя киевского Изяслава Ярославича, почтившего святых новой обителью, и за братьев его, также добывающих славу земле Русской.

Третья пошла за здравие, красу и ласковую доброту княгинь, сидевших тут же, рядком.

Четвертую чашу полагалось оговаривать духовному отцу. Митрополит Георгий уже вытирал губы, готовясь сказать речь. Но князь Изяслав определил по-своему.

— Отче Феодосий! — обратился он к печерскому игумену, едва видному в конце застолья за блюдами с дичиной, за корчагами и горами пирогов. — Обрадуй нас твоим кротким словом.

В митрополичьей свите сильно удивились. Духовные греки — попы и мирские, оскорбившись за владыку, возроптали. Показывали на Феодосия пальцами и спрашивали:

— Кто сей оборванец таков? Видано ли это, давать слово пред архонтом Руси убогому и неразумеющему чернецу?

Хитрость не удалась. Все знали: уж им-то хорошо ведомо, кто таков печерский игумен.

Изяслав махнул на ропщущих утиральником.

— Тихо вы там, — сказал со смехом.

Игумен Печерской обители поднялся со скамьи. Постоял в молчании, склонив голову и думу думая. Затем пристально оглядел князей — одного за другим, начиная со старшего. В палате стало тихо, слышно было, как чавкают рты.

— Молюсь я, — негромко молвил Феодосий, — христолюбивым страстотерпцам и заступникам нашим Борису и Глебу. Молюсь, чтобы покорили поганых под ноги князьям нашим. Чтобы пребывали князья русские в мире, в единении. Чтоб избавили их святые сродники, в небесах ныне обитающие, от междоусобий и от лукавых козней диавола. Все вы, здесь сидящие, видели нынче чудо благодати Божией, исходящей от святых мощей. Увидьте и то, как высока покорность младших старшему брату. Ведь если бы Борис и Глеб противниками стали первому брату, то хотя и смерть бы приняли, не обрели бы такого чудесного дара от Бога… Молю вас, князи русские, — старец возвысил голос, — поклянитесь друг другу в любви и верности. Поклянитесь перед Богом, что старший не пойдет против младших и младшие не поднимут руку на старшего. Поклянитесь для блага земли Русской!

Изяслав встал. Глаза его вдохновенно блестели.

— Принесите крест! — крикнул он.

Пока ждали крест, рты перестали жевать. Бояре с жадным интересом взирали на князей. Особенно занятно стало дружине Святослава. Черниговские бояре клонились друг к дружке с шепотом и усмешками.

Явился золотой с каменьями большой крест. Изяслав принял его на ладони и держал перед собой.

— Клянусь пред Богом, мужи братия, жить в любви и мире с вами, дабы не губить землю отцов и дедов наших, добытую ими великим трудом. И если обидит кто другой братьев моих, клянусь быть им защитой и вместе с дружиной прийти на помощь, не жалея жизни своей.

Князь трепетно поцеловал крест и передал его Всеволоду, сидевшему по левую руку.

Черниговский муж Твердила Славятич фыркнул в ухо воеводы Яня Вышатича:

— Известно, как киевский князь держит свое крестоцелование.

Воевода вытер оплеванное ухо и пробормотал:

— Посмотрим, что скажет Святослав.

Переяславский князь охотно обещал не заводить распрей. Крест перешел к среднему брату. Святослав поднялся, рассматривая его как диковину, и, верно, подумал о том же, о чем и его боярин.

— Что ж, — пожал он плечами, — коли другие сдержат клятву, то и я клянусь Богом.

Князь приложился к кресту и быстро сунул его в руки Изяславу.

Четвертую чашу испили. А после уже не разбирали, какая по счету, ибо чаш в тот день и в следующие, было выпито без числа. К концу пированья мед с пивом обильно текли по усам и бородам, а в рот попадали редко. И если у кого борода не была мокрой и липкой, у того, считай, веселье не задалось.

Игумен Феодосий к тому времени давно вернулся в свой монастырь и стоял на коленях в келье перед образами. Ибо тревожился о том, что будет.

15

Черниговский воевода мокрых и липких бород не любил. Пока князья не разъехались восвояси, Янь Вышатич три дня скучал в пустых посадничьих хоромах, где встал постоем со своими отроками. Посадник Микула Чудин пировал со всеми, и перемолвиться словом, потолковать о государственных делах было не с кем.

Еще перед тем, как съехаться в Вышгород, братья Ярославичи пересылались гонцами. Уговаривались заново обсудить Русскую правду и дополнить новыми главами, а действие иных прежних отменить. К примеру первую — «мстит брат за брата или сын за отца, либо отец за сына…». К чему позволять люду убивать своих кровных врагов, если пролитую кровь можно обратить в серебро и золото? Пускай платят за убийство! Меньшую часть родичам убитого, большую — в княжью казну. Сколько можно было б гривен собрать с киевской черни, погубившей в мятеже немало княжьих людей! Вирами заново наполнилась бы разграбленная казна. Но Русская правда говорила «мсти», и созвучный мести князь Мстислав исполнил закон.