— Вставай, Топляк! Надо жито молоть. Скоро этот придет, который нас повязал.

— Опять сдурел? Я не холоп, чтоб работать.

— Ага, если не смелем им зерно, нас дружинникам выдадут, — проныл Корыто.

— Ну и мели.

Григорий, заглянув в амбар после заутрени, узрел треть мешка готовой муки. Обсыпанный ею с ног до головы тать усердно крутил рукоять жернова и подсыпал зерно. Другой спал, навернув на голову грязную, дырявую рубаху. При появлении чернеца он проснулся, прозевался и спросил:

— Жрать когда дашь?

— Духи злобы не едят и не пьют, — разъяснил Григорий.

Топляк поднялся и угрожающе пошел на чернеца.

— А вот так они делают?

Он пнул монаха ногой в живот, оттолкнул и выбежал из амбара. Григорий, согнувшись пополам, смотрел на второго. Корыто бросил жернов, тоже вскочил.

— Почему не бежишь за ним? — выдавил чернец.

— А заклятье свое не пустишь на меня? — настороженно спросил тать.

— Не пущу. — Григорий отдышался, распрямился. — Какие вы бесы. Тати и душегубы. Бесы у вас на шее сидят и в ухи шепчут. А игумен Феодосий вас бесами назвал, чтоб я не возгордился, что Господь по моему слову совершил чудо.

Корыто продвинулся к выходу.

— Это все Топляк, — сказал он, облизнув губы, облепленные коростой. — Он меня на дело подбил. А потом жило перепутал. Мы грабить не хотели. Только ножиком чик и все.

Он сделал еще шаг.

— Пошто? — изумился Григорий.

— Велено было и уплочено. Только не тебя, а этого… Федосия.

Тать добрался до ободверины.

— Пошто? — сильнее недоумевал чернец.

— А я откель знаю? Я того, кто велел, не видел. С ним Топляк обговаривал дело.

Корыто встал на выходе.

— А! — вспомнил он. — Топляк его гречином назвал. Ну бывай, чернец.

Он хлопнул дверью и убежал.

Григорий медленно приходил в себя от услышанного. Бывало, конечно, и много раз, злобились на игумена Феодосия и князья, и епископы, и бояре. Искушали в словопрениях, грозились изгнанием, ругали почем зря, срамили и подвергали глумам. А одолеть не могли и отскакивали от блаженного старца, облеченного в броню веры, как острое железо от твердого камня.

Но вот так — подсылать кромешников-убийц… Григорий размазал по щеке невольную слезу и решительно направился искать игумена.

— Пустое это, чадо, — сказал Феодосий, выслушав. — Прежде смерти никто не умрет, а она от Бога.

Григорий только руками развел.

Старец, твердо втыкая игуменский посох в землю, зашагал к своей келье. Внутри еще горел свет. За низким столом на короткой и узкой лавке сидел Никон. Всю ночь писал, а теперь сложил руки на листе пергамена, на руки уронил голову и спал.

Феодосий прижал пальцами огонек свечи, убрал со стола бронзовую чернильницу византийской работы с фигурками святых по бокам. С улыбкой положил руку на плечо книжнику.

— Просыпайся, отче Никон! Новый день настал.

Монах поднял голову.

— Послушай, какой помысел послал Господь мне на ум, отче Феодосий, — бодро сказал он, будто и не спал. — Ведомо тебе, что, бывши в Тьмутаракани, вел я записи о случавшихся там делах. Ты сам видел те записи, что я привез с собой. Теперь хочу составить полное повествование о земле Русской, по летам расписанное, сиречь летописец. Оный труд послужит и к просвещению Руси, и к величию ее во имя Господне.

— Это что же, греческий хронограф на русский лад? — улыбался игумен.

— Лучше. Ты, Феодосий, знаешь, что не люблю я греческих обычаев и ничего из них не возьму. Хотя и у греков есть хорошее, но Господь меня иному надоумил. Благослови, отче игумен, на великий труд!

Книжник опустился на колени и преклонил голову. Феодосий возложил на него ладонь и перекрестил.

— А заутреню все же не пропускай, отче Никон, прошу тебя.

14

В год 6580-й от Сотворения мира трое князей Ярославичей торжественно и прилюдно примирились меж собой. Клятвенно обещались дружить и миловать друг друга, а ссоры и свары решать полюбовно. Кто ж знал, что не пройдет и года, как они смертельно разругаются.

Жить в любви и не перебегать друг другу путь наказал сыновьям перед смертью отец. Старый князь хорошо знал, о чем говорил. Великий каган Ярослав на своей шкуре испытал, каково без любви делить с братьями княжение на Руси. Но тогда он еще не был ни великим, ни каганом. Сидел в Новгороде и боялся, что отец пойдет на него из Киева войной за отказ платить новгородскую дань.

Князь Владимир, однако, вдруг помер. Старшим его сыном считался приемыш Святополк, а любимым был Борис. Святополк оказался тогда ближе к великому столу. Ему и пришло в дурную голову: «Перебью всех братьев и один завладею Русью». Киевским людям принялся раздавать подарки, к Борису же послал вышгородских бояр, чтобы убили его. Из дружины при Борисе оставалось несколько отроков. Остальные ушли, когда князь объявил им: «Не хочу поднимать руку на старшего брата, пускай он отныне будет мне вместо отца». Таких заявлений испокон веку на Руси не делали, и кмети Бориса не поняли. Потому подосланные бояре с делом худо-бедно справились. Князь и сам не противился им. Молился со слезами: «Сподобь, Господи, принять страдание во имя Твое и ради любви к Тебе и не вмени брату во грех. Если кровь свою пролью, буду мученик Тебе».