Читаем Нестор-летописец полностью

Размышления прервал воевода, зашедший в клеть. Несда хотел прикрыть рукой написанное, но боярин взял берёсту, поднес к свету.

— Вот народы, дающие дань Руси, — прочел он. — Меря, весь, мурома, чудь, черемиса, мордва, печора, литва, зимигола, пермь. Все они говорят на своих языках…

Боярин сел на лавку, не выпуская бересту из рук.

— Что это? — с интересом спросил он.

Несда, покрасневший во время чтения, встал и растерянно пробормотал:

— Народы, дающие дань…

— Я спросил, для чего ты это записал, — перебил воевода.

— Просто… захотелось. — Несда уколол руку острым писалом и вдруг выпалил: — Велика и обильна Русь, а прочности в ней нет. Что скрепляет народы? Слово, речь единая и единая память. Ничего того нет в земле Русской. Слово Христово в городах лишь хранят, да и то не во всех. В Киеве записанные сказания о старине одно говорят, в Новгороде другое, только про свое пишут…

Он задохнулся и умолк. Молчал и воевода, уперевши взгляд в отрока. Затем вновь посмотрел в бересту.

— Здесь не все названы. Дань Руси дают еще ямь, корсь, норома, ливь. Эти тоже говорят на своей молви. Впиши их.

Боярин поднялся, положил бересту на стол и тихо вышел из клети. За дверью, прислонясь к стене, перекрестился. «Господи, дай сему отроку силу разума и твердость намерений…»

Это был последний погост, самый дальний, на озере Лача. За озером — предел Белозерской земли, далее простерлись новгородские владения. С погоста дружина возвращалась вместе с повозом, лишь немного опередив его. В Киеве в это время сходил последний снег, а здесь зима еще бросалась в лицо метелями, еще лед на реках был прочнее деревянных мостов. Однако и тут дыхание весны уже слышалось — птицы пели иначе, чем зимой, и сердце в груди радовалось непонятно чему.

Едва дружина ступила во врата Белозерского града, Несда почуял беду. Он научился чувствовать волнение в городском воздухе с привкусом крови после мятежа в Киеве, после смуты в Новгороде, после Мстиславовой расправы над киевским людом. Стал различать знаки беды: давящая, будто с неба, и почти звенящая тишина поверх обычных звуков, обезлюдевшие улицы, редкие прохожие, прячущие глаза.

Навстречу воеводе выехал со своего двора белозерский посадник Добронег. Его сопровождали два десятка кметей, до зубов вооруженных.

— Плохие вести, боярин, — объявил посадник после приветствия. — Пришли волхвы из Ярославля, а с ними до трех сотен оружных смердов. Волховники подняли их на мятеж. Они шли по погостам, убивали и разоряли дворы. Два повоза с данью пограблены.

— Отчего случился мятеж? — поднял бровь воевода.

— Голодно людям, вот и верят волхвам. А те рады обманывать.

— Где теперь они?

— Ушли к капищу в лес. Тебе и твоей дружине нужен отдых, боярин. На княжьем дворе все готово для вас. Я велел закрыть город, никто из мятежников впредь не проникнет сюда.

— Добро, — молвил воевода.

Последний раз в Белоозере видели князя лет полста назад — заходил сюда мимоездом великий каган Ярослав. При нем и поставили княж двор. С тех пор там сидел огнищанин и правил хозяйство: следил за посельскими тиунами, чтоб не воровали, считал гривны и скот, пил мед и соседски бранился с посадником. А князя не чаял увидеть.

Теперешнего огнищанина звали Буней. Зимним наездам княжьих даньщиков он бывал и рад и не рад. С одной стороны, это вести из Киева и Чернигова, пиры и ловы, буйное веселье дружины посреди глухой белозерской скуки. С другой, голова кругом от хлопот после здешней медвежьей спячки: княжья дружина на дворе — вовсе не подарок. Сотня кметей за седмицу съедает столько, сколько белозерские смерды дают князю в четверть года. Холопки потом ходят брюхатые, прячут лукавые глаза. И не только на княжьем дворе, не только среди челяди — по всему граду приплод считают. Словом, от убытков и прибытков еще долго приходится чесать в голове.

Буня хотя и прозывался боярином, перед воеводой мельтешил как младший отрок в дружине — туда побежит, это принесет, то подаст. В глаза смотрел, каждое слово ловил. Боялся недовольства. Но и хитер был. Янь Вышатич опомнится не успел, как очутился в бане, где холопы так отхлестали вениками, что чуть дышал. После столь же стремительно оказался за столом, с чашей, полной забористого меду. От того меду, и не с одной чаши, голова у воеводы быстро потеряла тягу к думам, а ноги — способность крепко стоять.

Поманив пальцем огнищанина, Янь Вышатич не вдруг припомнил, о чем хотел спросить.

— Ты вот что… ты мне…

Буня тут же предложил пойти почивать. В изложне, мол, уже и девка ждет. Воевода, осерчав, стукнул кулаком по столу.

— Пшел прочь… Стой! Поведай про волховников… что натворили тут.

Буня поведал. Пришли волхвы ранним утром, в град проникли с полусотней смердов, прочие остались в лесу у Велесова капища. Быстро обморочили белозерский люд, спросили про нарочитых женок. Они-де прячут обилье, потому и голод стоит в краю. Градские люди привели для испытания нескольких — женок, сестер, матерей. Волхвы всех испытали колдовством и всех нашли виновными. Зарезали баб на месте.

— Почему дали убить? — воевода опять стукнул кулаком.