Читаем Ненависть полностью

Первый раз Эндрю сказал мне «я люблю тебя», когда мы сидели в кинотеатре, смотрели боевик, и прошло уже где-то три четверти фильма. Там речь шла то ли о бандах Лос-Анджелеса, то ли о коррумпированных копах, то ли о серийном убийце — в общем, о чем-то подобном. Я только помню, что фильм был красочный и глупый и что выбирал его Эндрю. Мы договорились, что я буду ходить с ним на боевики, а он со мной на романтические комедии, и мы оба считали это очень удачной сделкой. Помню, перед тем как он сказал это, я сидела, прижимаясь к его плечу и наслаждаясь его теплом, хоть и с неприятными ощущениями во внутренностях, которые раздулись и словно склеились из-за слишком большого количества сладостей, съеденных накануне. Я смотрела фильм, точнее, следила за его сюжетом. Просмотр кинофильмов — это зрелищный вид спорта.

Я понятия не имею, почему Эндрю выбрал именно этот момент, почему он повернулся ко мне сразу после того, как второстепенный персонаж рухнул со множественными пулевыми ранениями в голову и грудь, а его мозги и сердце вывалились на тротуар. Кровавое шоу для зевак. Но он выбрал этот момент, и, наверное, я уже никогда не узнаю почему.

Он прошептал слова, которые я сначала не могла разобрать. Я лишь почувствовала, что его горячее дыхание щекочет мне ухо. Поэтому я чуть отстранилась, как бы говоря: «Я тебя не слышу», а еще потому, что мне хотелось снова испытать эту дрожь.

И вот со второй его попытки я уже все расслышала. «Я люблю тебя».

Сначала я не знала, что делать. Я задрожала, меня бросило в жар и пот, я занервничала. Думала ответить ему сразу. И несколько раз так и сделала: про себя, репетируя. «Я тоже люблю тебя. Я тоже люблю тебя. Я тоже люблю тебя». Но я не смогла заставить себя произнести вслух эти слова, ведь тогда бы их уже нельзя было забрать назад. Я не хотела с ними спешить, чтобы произнести их в результате осознанного решения, а не импульсивно, и поэтому промолчала. Я просто взяла его руку и крепко сжала ее. А когда показалось, что этого недостаточно, я склонилась к нему и чувственно поцеловала, так же суеверно и боязливо, как герои в финале этого фильма, уже перед титрами.

Второй раз Эндрю сказал «я люблю тебя» однажды в воскресенье, когда мы валялись в постели. Это случилось примерно две недели спустя, в один из тех потных летних дней, когда разумнее вытянуться обнаженным поверх простыней при включенном на полную мощность кондиционере, чем выходить куда-то. Мы оба лежали на боку, моя спина прижималась к его груди, и Эндрю кончиками пальцев рисовал на моих руках невидимые каракули.

Он писал пальцами фразы на моем теле, а я читала их вслух. Сначала пикантные, как, например, «Эм классно пахнет» и «Эм богиня секса», «Эн раскачивает мир Эм» и «Эн чертовски сексапилен». Мы оба громко хохотали, и плечи наши тряслись, как от холода. Потом вдруг Эндрю резко перестал смеяться и принялся писать снова. На этот раз он щекотал мою правую лопатку.

Я люблю тебя.

Я ничего не ответила тогда и не прочла это предложение, как другие. Я просто притянула его пальцы к своим губам и поцеловала их. Я не уверена, что мне действительно нужно было отвечать, потому что он тоже не произнес эту фразу вслух. Однако, судя по прерванному смеху, он, очевидно, хотел, чтобы я откликнулась. Мы пролежали так еще, наверное, несколько минут, внезапно отключившись друг от друга. Я все собиралась озвучить это признание, ведь теперь уже было понятно, что Эндрю хочет его услышать, но я лишь продолжала вновь и вновь репетировать его мысленно, замороженная страхом и сомнениями, которых во мне никогда не вызывали другие слова.

Вскоре после этого Эндрю встал, поднял с пола свои джинсы и футболку и отправился одеваться в ванную. Эн оставил меня одну на кровати, голую и одинокую, и молча ушел в уличную жару. Даже не попрощавшись.

Мы с ним никогда не обсуждали случившееся в то воскресенье. Когда я через два дня увидела его снова, он посмотрел мне в глаза и сказал:

— Давай просто забудем об этом. — Я так и поступила, решив не делать пока то, чего потом нельзя будет изменить. Эндрю еще долго не говорил мне «я люблю тебя», фраза повисла в воздухе, и мы постановили, что она не появится в нашей жизни, пока я не произнесу ее сама.