Читаем Ненависть полностью

В конце парка мы снова сворачиваем налево, замыкаем периметр, как говорят в сериалах про полицейских. Во время наших поисков я стараюсь не проверять постоянно свой сотовый, хотя ни полиция, ни мой отец не звонили. Мы еще немного говорим о моей работе, и я даже рассказываю ей кое-что о разрыве с Эндрю. Впрочем, я не упоминаю о том, что произошло вчера вечером. Рана еще слишком свежа, и я стесняюсь собственной самонадеянности. Я могу сослаться только на то, что была пьяна. Это единственное оправдание моего идиотизма, которое приходит мне в голову.

Я замечаю закусочную на углу, не нашу, но похожую, с тем же запахом жира, лампами дневного света и коробкой пирожных на стойке. Я веду Рут туда, молясь, чтобы дедушка Джек сидел где-нибудь здесь, решив, что на улицах слишком пустынно и лучше укрыться в шуме ресторанчика. «Именно сюда я пошла бы сама, — рассуждаю я. — Именно сюда я бы и отправилась, чтобы меня нашли. В место, где гремят тарелки, играет музыкальный автомат и плачут маленькие дети, которых тошнит на высоких стульях. Это место, где можно найтись и потеряться». И действительно, спрятавшись в одной из кабинок, спиной к нам сидит мужчина в матерчатой кепке, который со спины — клетчатая рубашка, редеющие седые волосы на затылке — очень похож на моего дедушку. Только он гораздо, гораздо меньше ростом. Я показываю Рут на него.

Мы подходим к дедушке Джеку медленно, чтобы он не испугался, но когда мы приближаемся, на его лице нет и намека на облегчение в связи с тем, что его нашли; он только счастлив увидеть нас. Моя первая мысль: «Спасибо, что ты не умер».

— Что ж, привет. Две мои самые любимые женщины. Присаживайтесь, — говорит он, приглашая нас жестом в кабинку. Мы с Рут переглядываемся, без слов решая, как нам к этому относиться и как вести себя с ним. Мы проскальзываем за столик с противоположной стороны и обе садимся к дедушке лицом.

— Ну, и чем же мои девочки занимались сегодня? Ты уже помыла свой «кэдди», Марта? — спрашивает он Рут, глядя прямо на нее, но видя почему-то мою бабушку. Рут только кивает; она, вероятно, немного шокирована, но в основном, думаю, просто расстроена.

— А ты, моя дорогая, как у тебя идут дела? Пожалуйста, скажи моему сыну, чтобы он поторопился и накачал тебя. Я хочу внуков, — говорит дедушка Джек, глядя на меня и тихонько посмеиваясь. Он принимает меня за мою маму.

Мне хочется смеяться с ним, но это чувство, едва появившись, конечно, тут же тает, лишь на миг позволив уйти от неодолимой зыбкости того, что я стала частью его галлюцинаций, от печали, переполнившей меня, потому что тот, кого я люблю, забыл о моем существовании. На наших глазах он тоже тает в результате каприза его воображения. В настоящий момент он живет во времени, когда я еще не родилась.

— Дедушка? — зову я. — Ты в порядке? Мы все искали тебя. — Я решаю, что лучший выход в данной ситуации — не обращать внимания на его слова и попробовать уговорить его своими. — Мы очень беспокоились. — Я сдвигаю брови, подчеркнуто стараясь выражением лица продемонстрировать нашу тревогу, которую он мог не почувствовать.

— Брось, не говори глупости. — Он делает пренебрежительный жест, как будто мои речи не имеют никакого смысла. Я не уверена, узнал ли он меня как Эмили, и я одновременно отчаянно хочу и боюсь выяснить это. Затуманенность его сознания по-своему успокаивает. Может быть, мне удастся убедить себя, что он в порядке, что сегодня утром произошла лишь временная потеря связи с реальностью. Люди выздоравливают.

— Джек, мы подключили к поискам полицию. Нельзя так просто уходить. Я переживала. Нянечки тоже волновались. — Рут пытается взглядом вернуть его к действительности. Это не помогает. Мой дедушка просто смотрит на нее и непонимающе пожимает плечами. Непроизвольное, почти комическое движение.

— Ой, отстань, Марта. Вечно ты беспокоишься по пустякам. Все хорошо. Я только отлучился посмотреть раунд гольфа. — Его акцент тоже изменился. Стал глубже, ближе к нью-йоркскому. — Видишь, Шарлотта, твоя свекровь вечно цепляется ко мне без причин. Ты же отпускаешь моего сына проветриться время от времени? — Мне нечего на это сказать, совсем нечего, потому что сердце мое разбито из-за того, что сокрушенным оказался дедушка Джек. Может, я и не доктор, но вполне разбираюсь в диагнозах. Все мы разбираемся. Мы с Рут думаем об одном и том же: «Вот как, значит, выглядит болезнь Альцгеймера». А затем еще одна молчаливая молитва, которая мало отличается от утренней: «Пожалуйста, пусть он вернется назад. По крайней мере, хотя бы ненадолго».

* * *

Два часа спустя мы сидим в комнате экстренной медицинской помощи; дедушка Джек выглядит крошечным со своими тощими ручками и ножками, торчащими из больничного халата. Он сидит, свесив ноги с койки на колесиках, и в замешательстве оглядывается по сторонам.