— Помнишь, как ты сопровождал нашу школьную экскурсию в Музей естествознания, а учительница с ума сходила от того, что ты выражался при детях «неподобающим образом»? Мы потом так смеялись, что чуть не уписались, представляя себе, как ты сто раз подряд пишешь на доске фразу «Я никогда не буду говорить при детях «Черт побери». И это даже стало нашей семейной шуткой. «Я никогда не буду говорить при детях «Черт побери»…»

— Я знаю, что мы с тобой не часто сходились во мнениях, папа, но…

— Ты прошептал это мне как раз перед похоронами мамы. «Я никогда не буду говорить при детях “Черт побери”». Я всегда получала от тебя именно то, в чем более всего нуждалась в данный момент. О Господи, меня до сих пор тянет хихикать при одном воспоминании об этом. Даже сейчас, сидя с тобой здесь…

— Прости меня. Ты представить себе не можешь, как я сейчас сожалею…

Время от времени я шепчу дедушке Джеку на ухо, чтобы только он мог услышать то, что я не решалась сказать ему раньше.

— Спасибо, что ты попросил Эндрю подождать меня, дедушка, — говорю я и поправляю диадему на его голове, чтобы она сидела прямо.

— Спасибо, что не ушел раньше, чем я могла бы принять это. Теперь со мной все будет в порядке, — с этими словами я укутываю его плотнее одеялом, чтобы ему было тепло. Чтобы удержать его молекулы вместе.

— Если ты готов, то и я готова, — заявляю я бодро, словно нам предстоит веселое приключение, например прыжок с трамплина в воду.

Я уношу поднос с нетронутой едой в коридор.

— Я уже по тебе скучаю, — шепчу я, когда дедушка Джек больше не отвечает и его глаза уже не фокусируются.

— Я люблю тебя, — говорю я и повторяю это снова и снова.

* * *

Чуть позже, когда дедушка снова соскальзывает в сон, мы почему-то уже знаем, что это в последний раз. Воздух становится другим. Более плотным, и в нем висит ожидание. Мы прислушиваемся и про себя отсчитываем такт его дыхания. Раз-два. Раз-два. Раз-два. Я готова к тому, чтобы оно остановилось? Раз-два. Раз-два. Я готова.

Когда дедушка Джек прекращает дышать и после раз уже не наступает два, комната замирает. Время и звуки приостанавливаются, как будто Вселенная берет паузу, чтобы свыкнуться с потерей еще одной живой души. Снова звучит финал очередной симфонии.

Несмотря на то что нам с отцом хочется делать что угодно, только бы не оставаться больше здесь, — выбежать из комнаты, кричать, вопить, может быть, даже хлопать в ладоши, — мы оба принуждаем себя сидеть и впитывать эту тишину.

ГЛАВА 40

Сейчас примерно полседьмого утра, и, хотя стоит глубокая зима, через окна уже пробиваются лучи солнца, яркие и резкие. Они разделяют пол на несколько четко очерченных треугольников. Если мне нужно будет пересечь комнату, мне придется переходить из света в тень, из тени на свет. Мне хочется подняться и пройтись взад и вперед босыми подошвами по теплым и холодным участкам на полу. Постоять рядом с кроватью и посмотреть на то, как дышит Эндрю.

— Привет, — говорит Эндрю, проснувшись и заметив, что мои глаза уже открыты. Я прильнула к нему, прижавшись спиной к его животу, и Эндрю опирается головой на согнутую руку, чтобы видеть мое лицо. Он обнимает меня другой рукой и притягивает еще ближе к себе.

— Привет, — отвечаю я ему шепотом и улыбаюсь, глядя на него снизу. — Еще рано. Можно спать дальше.

— Ты в порядке? — спрашивает он и легонько целует меня в шею.

— Да. — Я закрываю глаза, а затем снова открываю их. — В порядке.

— Мне хотелось быть рядом с тобой вчера. — Он натягивает одеяло мне на плечо. Оберегающий жест, который говорит: «Я бы попытался смягчить твою боль».

— Я знаю и благодарна тебе. Но, наверное, это и хорошо, что мы с папой остались там вдвоем. Только мы, пришедшие попрощаться. — Из уважения к раннему утреннему часу я продолжаю говорить шепотом, да и слово «попрощаться» слишком суровое, чтобы произносить его громко.

— Я понимаю. — Эндрю утыкается носом в то место на шее, куда он меня целовал всего несколько мгновений назад. Это движение наводит меня на мысль, не связывает ли он свои воспоминания с запахами. Может быть, это его способ сохранить в памяти меня?

— Ты готова к сегодняшнему дню?

— Как никогда.

— По крайней мере, на этот раз костюм тебе не мал. И надеюсь, ты не наденешь туфли на танкетке.

— Нет, никаких танкеток. И сегодня со мной будешь ты. От этого мне станет легче. — Я тянусь, чтобы поцеловать его в щеку с наметившейся щетиной.

А потом я закрываю глаза и снова погружаюсь в сон, еще ненадолго.

Теперь я не прислушиваюсь к дыханию Эндрю. Я уверена, что он на месте, рядом.

* * *

На этих похоронах, в отличие от других подобных мероприятий, — а повидала я их за свою жизнь немало, — явно царит оптимистическая атмосфера. Да, мы находимся в церкви в Коннектикуте, мы одеты в черное, мы слушаем речи о воскресении Христа и прочем, но обстановка здесь не особенно печальная. Наоборот, мы все придерживаемся негласной договоренности, что это событие должно стать чудесным празднованием жизни дедушки Джека.