Читаем Ненависть полностью

А когда все будет кончено, некий доктор покопается в моих внутренностях, и я вновь буду вынуждена восстанавливать утраченное. И потому что дедушка уже очень стар, потому что он готов, потому что это естественный ход вещей, я смиряюсь с его смертью.

Дедушка Джек лежит посредине кровати. Мы с моим папой расположились по обе стороны от него на наших обычных местах. После Рождества мы навещали его почти каждый день и выработали своего рода ритуал: я сажусь справа, отец — слева. По возможности сюда заезжает Эндрю, прыгает на поезд в перерывах между дежурствами и объясняет нам действия врачей. Что течет из капельницы в дедушкины вены, почему доктора продолжают брать у него кровь, когда ее, кажется, уже вообще не осталось, кто все эти специалисты в белых халатах с блокнотами на планшетах. Когда мы чувствуем, что могли бы найти утешение в холодных, суровых фактах, мы обращаемся к Эндрю, и он тщательно растолковывает их для нас.

Дедушка Джек занимает все меньшее и меньшее пространство между мной и отцом, и мне уже кажется, что так и будет продолжаться дальше. Может быть, он распадется на атомы прямо на наших глазах, превратившись в маленькую бесформенную кучку на грязных больничных простынях. Или взорвется и будет унесен спиралью невидимого вихря. А возможно, его просто сдует, как клочья бумаги ветром.

Последние несколько часов, с того момента как Эндрю уехал на работу, дедушка Джек спал, иногда приходя в сознание и снова теряя его. Он говорил очень мало. А когда все-таки говорил, было похоже, что это причиняет ему боль.

— Я принесла тебе подарок, дедушка Джек, — сообщаю я, когда сиделки перестают заглядывать к нему, чтобы проверить его состояние, как будто он уже умер, еще до того как это произошло в действительности. Я лезу в сумку и достаю оттуда свою диадему. Дедушка улыбается и жестом просит надеть ее ему на голову. Я пристраиваю диадему на хохолке его белых волос, и он превращается в принца-инфанта. Истощенного, величественного и бесстрашного.

— Спасибо. Детка. Очень. Понравилось. — Каждое слово — как отдельная победа.

Не спрашивая разрешения, я беру его холщовую кепку, которая лежит на подоконнике, и надеваю ее. Теперь она моя. Мне не требуется что-то материальное, вроде его кепки, чтобы помнить о дедушке Джеке, но я все равно позволяю себе это дополнительное утешение. Я надвигаю козырек низко на лоб.

Мой папа смотрит на своего отца, лежащего на кровати в диадеме и больничном халате, и издает странный звук, что-то среднее между смехом и рыданиями. Этот звук похож на щелчок фотоаппарата, и я воображаю, что мы с ним оба мысленно делаем снимки дедушки Джека с максимальной возможной скоростью. «Мы запомним тебя. В диадеме и халате, может быть, но мы тебя запомним».

Теперь наступил наш черед ждать дедушку Джека. Мы разговариваем с ним, когда он не спит, рассказываем ему разные байки из нашего небольшого запаса семейных историй, которые время от времени извлекаются на свет. Мы пытаемся включать в повествование моих бабушку и маму, чтобы дедушка Джек думал о том, что идет к ним, и забыл, что при этом уходит от нас. Я по-прежнему не верю в загробную жизнь, но в подобные моменты, на самом деле, не имеет особого значения, во что ты веришь.

Мы гладим руку дедушки Джека, она очень похожа на наши, только пронизана насквозь синими венами и усеяна коричневыми пятнами. Время от времени мы сжимаем ее, напоминая, что мы здесь. Что он не один.

— Дедушка, помнишь, как я в пятом классе сломала руку и ты возил меня в больницу? Помнишь? — спрашиваю я, хотя мой вопрос явно звучит риторически. Сейчас не важно, помнит он это или нет. Я просто хочу, чтобы он слышал мой голос.

Мой отец согласно кивает, как будто он тоже помнит это, хотя его там и не было. Из глаз его текут слезы, одна за другой сбегают по щекам, и он вытирает их рукавом.

— Я должен был больше слушаться тебя, папа. Я должен был чаще приезжать сюда. — Мой отец касается лбом руки дедушки Джека.

Его тело согнуто в позе покаяния.

Мы с отцом сейчас болтаем, как маленькие дети, следуя параллельными курсами и бессистемно уводя диалог каждый в свою сторону.

— А помнишь, как ты приехал ко мне в Рим, когда я проводила там заграничный семестр? Ты тогда сказал, что мой голос по телефону звучал так одиноко, что ты не мог меня не проведать…

— Можешь не беспокоиться, я нашел завещание, которое ты велел мне поискать. Оно лежало там, где ты и говорил. Под умывальником в кухне, слева…

— Мы отправились в тот ресторан, где, по слухам, подают самые лучшие итальянские макароны в мире. И мы съели их столько, что нам потом даже было плохо. Помнишь?..

— И все распоряжения будут выполнены в точности, как ты просил. Обещаю тебе…