Читаем Ненависть полностью

— Строго говоря — это были не поцѣлуи, не тѣ поцѣлуи, о которыхъ ты думаешь. Я не цѣловалась, но какъ часто я поцѣлуемъ провожала умирающаго. Какiе тепепь одинокiе люди и какъ трудно имъ умирать безъ вѣры въ Бога! И вотъ увижу нечеловѣческое страданiе и подойду. Скажу нѣсколько ласковыхъ словъ, утѣшенiя, надежды… Иногда скажу и о Богѣ и о Его милосердiи.

— Почему не всегда?

— Есть такiе, что и умирая начнутъ ругаться, богохульствовать.

— Партiйцы?

— Да… А иной разъ подзоветъ такой и скажетъ: сестрица, у меня никого близкаго нѣтъ… Поцѣлуйте меня вмѣсто матери, все легче будетъ помирать»… И я цѣлую…

— Партiйца?..

— Это люди, Женя. Заблудшiе, несчастные люди…

— Партiйца?.. Нѣтъ, партiйца, я не могла-бы даже и умирающаго поцѣловать. Помнишь, какъ они дѣдушку убивали… Какъ Гурочка по обледенѣлой трубѣ въ морозъ лѣзъ… Помнишь, какъ разсказывали намъ, какъ дядю Диму убили… Партiйцы… Я ихъ всегда ненавижу.

Она замолчала и долго смотрѣла на игру волнъ, Послѣ полудня волны стали меньше, точно уставать стало море и дали начали синѣть подъ все болѣе ярко свѣтившимъ солнцемъ. Печальная и задумчивая красота сѣвернаго моря разстилалась передъ нимъ. Женя сидѣла, внимательно глядя вдаль, но Шура видѣла, что мысли ея были далеко отъ этого моря.

— Шура, тебѣ не надоѣлъ мой романъ, какъ я его себѣ представляю?

— Что ты, милая.

— Тогда, слушай дальше. Онъ ждетъ меня. Онъ всегда думаетъ обо мнѣ и самъ голодный, изъ голодной Францiи — я читала въ нашихъ газетахъ — тамъ тоже очереди на хлѣбъ, какъ и у насъ, — во всемъ себѣ отказывая, посылаетъ посылки намъ. Онъ знаетъ, что его имя здѣсь непрiемлемо и придумалъ эту странную мадемуазелль Соланжъ..

Соланжъ! Какое красивое имя!.. И ждетъ, когда тамъ въ Европѣ, наконецъ, поймутъ, кто такiе большевики и къ какому ужасу они стремятся и объявятъ крестовый походъ противъ коммунистовъ, какъ у себя объявилъ въ Германiи Хитлеръ… И онъ пойдетъ съ этими войсками… И вотъ тогда-то — заключительная глава моего романа… О! совсѣмъ не совѣтскаго романа. А стараго… Точно рыцарскаго романа. Вѣдь мечтать — такъ ужъ мечтать — на весь двугривенный!.. Сколько разъ, въ минуты тоски, отчаянiя, послѣдней, смертельной скуки, въ минуты голода, хлебая горячую воду, я думала объ этой встрѣчѣ. Лягу, голодная, замерзшая, закрою глаза и вотъ она — наша встрѣча!.. Какой онъ?.. У него — сѣдые волосы… Ну, не совсѣмъ сѣдые, а такъ съ сильною просѣдью. Онъ полковникъ и георгiевскiй кавалеръ… Онъ все такой же лихой и стройный. Джигитъ!.. Девятнадцать лѣтъ ожиданiя!.. Какъ жаль, нѣть дѣдушки… Мы у него вѣнчались-бы…

— Женя… Ты никому кромѣ меня этого не разсказывай. Скажутъ — мелко-буржуазный уклонъ.

— Ахъ, мнѣ это все равно… Я думаю, что, если не интервенцiя, такъ что-же?.. У насъ возстаютъ крестьяне, такъ что они могутъ — безоружные?.. И помнишь, какъ убивали дѣдушку… Какое онъ слово тогда сказалъ — всѣ плакали, а никто не пошелъ заступиться за него, вырвать его изъ рукъ палачей… Какая огромная толпа и никто… Никто… Вотъ оно наше совѣтское положенiе… Голодные, обезсиленные, съ притупленной совѣстью, какъ могутъ они возстать… Нѣтъ, только тѣ — Бѣлые!.. Бѣлые должны, должны придти къ намъ на помошь и спасти Россiю и насъ… Вѣдь не забыли-же они Россiю?… Не забылъ меня мой Геннадiй…

— Да, намъ здѣсь возстать?… Какъ… Насъ такъ мало… Мы парiи, у нихъ-же, за ними… Ты видишь, въ чемъ ихъ сила… Въ этой звѣриной молодежи, въ распутствѣ и скотствѣ…

Къ дѣвушкамъ приближались съ криками и смѣхомъ молодой красноармеецъ, на которомъ, кромѣ фуражки надѣтой на затылокъ, не было ничего и совершенно голая дѣвушка. Возбужденный красноармеецъ съ пылающимъ лицомъ съ хриплымъ задыхающимся смѣхомъ гнался за дѣвушкой, а та ловко убѣгала отъ него, манила за собою и увертывалась. Она скрылась въ густомъ ивнякѣ и оттуда слышались вздохи, стоны, смѣхъ и короткiя счастливыя слова, а потомъ оба выбѣжали изъ кустовъ и побѣжали по мелкой водѣ, далеко разбрызгивая жемчужныя брызги.

— Ты думаешь, Женя, эти, не станутъ усмирять возставшихъ?.. А тамъ, — Шура показала рукой въ ту сторону, откуда неслись стоны гармоники, крики, неладныя пѣсни, хохотъ, звуки граммофона и радiо, — э т и, городской пролетарiатъ по своему счастлиiвый, довольный тѣмъ, что у него своя власть возстанетъ?.. Да никогда… По своему онъ счастливъ… Когда, гдѣ допустима такая свобода?.. Ихъ власть… На ихъ улицѣ праздникъ… Гулять въ волю… Имъ хвала и честь, имъ красные ордена… Имъ отличiя и награды. Они и выдвиженцы, они и ударники, имъ пайки и, главное, имъ праздность и своеволiе… А случись что нибудь — всегда есть отвѣтчики — это мы — вредители виноваты во всемъ, что ни случись… Кто-же возстанетъ?… Папа и дядя?… Тихонъ Ивановичъ?.. Ихъ усмирятъ вотъ эти..

* * *