Читаем Ненависть полностью

— Дальше… Они все уничтожили, все повернули по своему… А вотъ природу сломить не могли… Ну въ Петроградѣ — сестры никогда не называли, когда были однѣ — Петербургъ — Ленинградомъ) — они всѣ улицы запакостили своими плакатами, кричащими о ихъ достиженiяхъ… Но тутъ… Нѣтъ, неба запакостить имъ не дано. Посмотри, какъ оно прекрасно… Тихое, тихое… Плывутъ по нему, какъ корабли, бѣлые и розовые барашки, играютъ перламутромъ, тамъ никакое Чека ихъ не настигнетъ и никто не посмѣетъ закричать на нихъ… Тотъ берегъ синѣетъ темными лѣсами, а влѣво на томъ берегу Финляндiя и совсѣмъ другая жизнь и жизнь намъ никакъ не доступная… Смотри, какiя дали, какъ тонутъ онѣ въ призрачной дымкѣ… Ты художница, ты должна меня понять… Нѣтъ… Мы ошибаемся — ничего они не перемѣнили, хотя и пятнадцать лѣтъ владѣютъ нашими тѣлами и душами. Все осталось, какъ и безъ нихъ было: — небо, земля, лѣса, степи, морозъ, снѣгъ, дождь, золотой лѣтнiй дождь, отъ котораго точно бисеръ вспыхиваетъ на тихой водѣ… Помнишь, на озерахъ Гатчины?.. И солнце… Солнце тоже самое… Какъ думаешь, ему не стыдно смотрѣть на все то, что совершается у насъ?.. Нѣтъ, имъ Бога никогда не побѣдить… Они просто въ одинъ, ахъ, какой прекрасный день, погибнутъ, какъ бѣсы, изгнанные Христомъ… Я вѣрю въ это твердо… Но пока они тутъ — нѣтъ! никакого романа не напишешь. Для романа нужна любовь… Ея у насъ нѣтъ. У насъ только злоба и ненависть.

Она замолчала и сидѣла, пригорюнившись и согнувшись на камнѣ.

— Женя, я считаю валы… Говорятъ, девятый самый высокiй… А вотъ сейчасъ самый высокiй былъ седьмой, а передъ этимъ десятый… Но красиво… И свѣжестью пахнетъ, моремъ. Это, Женя, наша Нева.

— Была — наша… Теперь… пока — ихъ… Слушай, Шура… Помнишь Гатчино?.. Наше Гатчино… Фiалки… Вѣдь тогда это былъ — романъ!.. По крайней мѣрѣ-начало романа… И еще какого!.. Падумай, фiалки и потомъ вдругъ, какъ все это странно было — елка и онъ съ кабаньей головой отъ дяди Димы… Ну, скажи, развѣ это не романъ? И вотъ теперь я думаю… Я даже въ этомъ увѣрена. Эти посылки отъ мадемуазелль Соланжъ изъ Парижа — это отъ него, отъ Геннадiя… Отъ кого-же больше?..

— И правда, Женя, какъ въ романѣ…

— Слушай, что я дальше придумала… Смѣшно, мнѣ скоро сорокъ лѣтъ будетъ… Но я эти годы совсѣмъ не жила… И нельзя-же жить безъ этого… Безъ иллюзiй, безъ мечтанiй, безъ сновъ на яву. Я вотъ какъ думаю все это случилось. Ты помнишь, какъ послѣ наступленiя нашихъ войскъ въ Пруссiю совершенно и такъ внезапно прекратились его милыя открытки съ войны. Я потомъ узнала… Читала въ газетахъ. Наша втарая армiя была окружена нѣмцами и попала въ плѣнъ… Я думаю, онъ былъ раненъ… Навѣрно, даже раненъ. Геннадiй такъ ни за что не сдался-бы. Ну и вотъ, какъ я придумала дальше… Это все мои сны… Сладкiе мои сны… Въ плѣну его вылѣчили, и онъ бѣжалъ изъ плѣна въ Голландiю, а потомъ во Францiю… Я знаю, такiе случаи бывали… Во Францiи онъ поступилъ во Французскiя войска и сражался до конца войны. А потомъ, узналъ, что сдѣлали съ Россiей и уже не могъ попасть сюда. И вотъ ждетъ. Какъ ты думаешь, онъ вѣренъ мнѣ? И кто это мадемуазелль Соланжъ?.. Это просто псевдонимъ?

— Конечно, Геннадiй никогда тебѣ не измѣнитъ.

— Какъ и я ему. Все, какъ обѣщала. «А если ты ужъ въ небѣ — я тамъ тебя найду»… Кто-же другой можетъ посылать намъ посылки, кто другой можетъ знать нашъ адресъ?.. Посмотри на меня и скажи мнѣ совершенно откровенно, я не слишкомъ опустилась отъ этой нашей жизни? Отъ голода и лишенiй, не очень постарѣла?..

— Ты, Женичка по прежнему прекрасна. Я всегда тобою любуюсь. Твои синiе глаза стали еще больше.

— Это отъ страданiй.

— Твой овалъ лица все такъ же чистъ. Твои волосы…

— Ахъ-да!.. Я хочу вѣрить тебѣ… Но есть уже и сѣдые волосы. Какъ имъ и не быть. Девятнадцать лѣтъ я жду своего Геннадiя. Девятнадцать лѣтъ! Я живу кошмарами совѣтской жизни и девятнадцать лѣтъ я вѣрю. Вѣрю — тамъ у нихъ заграницей — армiя!.. Не можетъ быть, чтобы наши такъ ушли и столько лѣтъ ничего не дѣлали для нашего спасенiя. Почему нибудь ихъ такъ ненавидятъ коммунисты? Я знаю — они ихъ боятся. И вотъ — онъ придетъ съ этой армiей — освободитель!.. Вѣдь, если не они, такъ кто-же нась спасетъ и освободитъ Россiю отъ ига коммунистовъ?.

Женя разсмѣялась нервическимъ смѣхомъ.

— Ну чѣмъ, Шура, не романъ?.. Какой еще прекрасный романъ!.. Весеннее утро — фiалки… Глава первая… Глава вторая наша старая елка, теперь запрещенная, блистанiе огней и онъ съ кабаньей головой… Англiйскiй романъ!.. Киплингъ какой-то!.. Глава третья — на Багговутской я на велисипедѣ… Каждую малѣйшую мелочь, какъ ясно помню… Скрипѣли колеса по желтому песку, насыпанному на притоптанный снѣгъ. Онъ шелъ, придерживая шашку… Морозъ… За уши щиплетъ… Его уши были краснѣе околыша его фуражки… Глава четвертая — джигитовка… Какъ думаешь, онъ сохранилъ, сберегъ мой платочекъ?..

— Ну, конечно,

— И какъ окончанiе первой части — поцѣлуй прощанiя, неожиданный, крѣпкiй и сладкiй, сладкiй. Я не понимаю и сейчасъ, какъ это могло тогда случиться со мною… Скажи, Шура, ты цѣловалась когда нибудь?..

— Да-а.

— Ты?.. Да что ты?..