Читаем Немец полностью

— А кто ж его теперь знает? Теперь-то и дела никому нет до него. Это раньше, бывало, участковый или еще кто из начальства интересовался, кто тут живет, да чем занимается. Он к нам в попал в 1954 году, и как устроился, как его не забрали куда следует, никто уже не помнит, не знает.

— Ну, дай Бог ему здоровья на многая лета.

— Правильно, добрый он человек, божий. Знаешь, он светильники да полинкадилы любит зажигать. Надо видеть, как он это делает…

— Ну так что с того?

— Светильники в церкви, сам знаешь, не лампочки в сенях, а олицетворение источника света из Царства Божьего. И такое у меня мнение, что он-то как раз это сердцем понимает, он это чудесным образом прочувствовал.

Выпили, закусили. Гость оценил пирожки, и вправду на редкость вкусные. Про такие говорят: «тают во рту».

— России без веры в Бога никак нельзя, потому как пропадет она без веры-то, — вещал отец Василий. — Кумиров себе вновь создаст, возвеличит человека, а то и новую религию придумает. Коммунизм, к примеру…

— Да уж, прав ты, в вере в Бога наше спасение…

— А кто ее, эту веру, лучше всего донесет до душ заблудших, этим проклятым телевизором во искушение введенных? Нет, не мы с тобой, братец мой, не мы и не иерархи-сребролюбцы, гордыней оскверняющие себя… — отец Василий огляделся по сторонам, — дай им Бог многая лета. Нет, не мы, а такой вот простой божий человек, русский человек, примером своих поступков и жизни праведной.

…В это время в деревне, что спускается дюжиной дворов с холма к небольшой речушке, в удивительно уютном и ухоженном домике с мансардой и резным крыльцом, пили чай мужчина И женщина. На непокрытом скатертью массивном обеденном столе вальяжно разместился огромный латунный самовар, в плетеной корзиночке лежал аккуратно нарезанный белый хлеб. Стол был заставлен баночками с вареньем, тарелками с сыром, зеленью и помидорами. Мужчина, пожилой, седовласый, одетый в нарядную белую рубаху, беседовал с дамой преклонного возраста.

— Это же надо, Катенька, — говорил он, качая в смятении головой, — никогда бы не поверил, что они так долго будут меня помнить. Нет, семья у нас была очень дружная… Но ведь прошло так много лет! И правду ли ты говоришь, действительно, похож на меня?

Женщина закивала, взяла чашку и, открыв краник у самовара, налила себе кипятку.

— Как две капли воды! — она налила чай в блюдечко. — Я поначалу подумала про себя, мол, все, подруга, с ума ты сошла на старости лет.

Екатерина Михайловна приехала сюда из Воронежа накануне вечером. Иван Харитонович, который частенько взаправду забывал, что звать его от роду иначе, всегда ожидал ее с нетерпением. То, что поведала ему Екатерина, его лучший и самый верный друг, звучало столь неправдоподобно, что хозяин дома все переспрашивал, все требовал новых деталей и подробностей.

Иван Харитонович, уже много, очень много лет, знал и понимал свое предназначение. Выжив в лагерях, освободившись, как и десятки тысяч других военнопленных, благодаря миссии Конрада Аденауэра, он, воспользовавшись связями и опытом, приобретенными за годы неволи, исчез из поля зрения официальных инстанций, вернулся в деревню, в которой его жизни было предопределено совершить головокружительно крутой разворот. Найдя свой тайник, он некоторое время скитался по лесам и разоренным селам, перепрятывал добро несколько раз, пока не нашел свой приют здесь, неподалеку от Спас-Деменска. Здесь он стал зваться Иваном и числиться при местном приходе разнорабочим. Отчество подобрал себе в память о сердобольном охраннике при Донском монастыре, с которым они частенько беседовали в последние годы перед освобождением.

По всем правилам, после освобождения он должен был уехать домой, в Германию, а уж потом обратиться к советским властям с ходатайством о возвращении в Россию. Но про него, слава Богу, просто забыли все на свете власти. Им, властям, по всему было не до того: мало ли Мюллеров и Иванов сгинуло на войне и в неволе?

Пришло время, и он решился отыскать Катю Зайцеву, о которой помнил все эти годы скитаний.

Первая встреча была странной, будто виделись они впервые. А потом, попривыкнув друг к другу, стали видеться чаще. Им приходилось встречаться в тайне от всего мира. И сейчас, обдумывая рассказанное Екатериной, он понимал, что не готов открыться даже своим родственникам, не забывшим его, идущим по следам его военных приключений. Да и к чему?

Ральф Мюллер не раз и не два задавал себе вопрос: отчего его не тянет на родину, почему он столько лет живет почти что отшельником, в русской глуши и не испытывает при этом приступов разочарования, недовольства собственной судьбой?

И, мысленно отвечая себе, он тут же осознавал всей душою и каждой клеточкой своего тела, насколько огромна пространственно-временная пропасть между солдатом Ральфом Мюллером и Иваном Харитоновичем из калужской деревни. А в пропасти той — боль, лишения, раны, плен, болезни потеря привычных ориентиров и обретение новой веры во что-то большое, великое, еще не до конца понятное…