Агата замерла на миг, затем бросилась к носилкам – понять, убедиться, – споткнулась, упала на колени, разбивая их в кровь. Снова вскочила, не обращая внимания на боль, но в дверях уже было не протолкнуться. Женщина еще успела увидеть, как Итона несут по коридору – где-то там были операционные.

Шел дождь. Серый, унылый. То едва накрапывая, то изо всех сил барабаня по крышам. Мокли скамейки в саду, прятались под козырьком крыши ласточки.

– Я договорилась с медсестрами, – тихим, невыразительным голосом произнесла Агата, разглядывая плитки пола. Возле (не в открытую, все же это была больница, в сумке) примостилось слово. – Они скажут. Про обоих.

В госпитале все шло своим чередом: спешили куда-то с озабоченным видом врачи, медсестрички, сбиваясь стайкой, хихикали над чем-то и разбегались в разные стороны, бродили по коридорам выздоравливающие пациенты, тоже объединяясь во временные коалиции, в основном по признаку болезней и ранений. Агата сидела. Иногда подносила к глазам книжку, чтобы хоть как-то отвлечься, но после пятиминутного созерцания одной и той же страницы, закрывала ее. Наконец из ближайшей двери вышла женщина в белом переднике. Агата встала. В тот же миг в дальнем конце коридора появилась еще одна медсестра.

Агата посмотрела на первую. Та вздохнула, опуская глаза. На вторую. Та остановилась, покачала головой.

Несколько секунд Агата не двигалась, затем вышла из здания во двор. Слово выбралось из забытой сумки и поскакало за ней.

В самом заброшенном углу больничного садика Агата застыла, лицо было мокрым от падающих сверху капель. Она опустилась на колени, свернулась в маленький холмик. Задышала часто-часто, словно вокруг нее внезапно исчез воздух. И вдруг… вскинула голову к небу и закричала. Беззвучно, неслышно, на едином бесконечном выдохе.

– А‑а-а-а‑а!

Живчик прильнул к ней всем телом, пушистая шерстка намокла, обвисая желтыми сосульками.

Агата кричала. Она кричала, пока этот выдох не закончился. А потом, упираясь ладонями в землю, села прямо на влажную траву и привалилась к ограде. Слово прижалось к ней сильнее.

«Тик-так», – предупредили где-то в здании больничные часы.

– Кого? – спросила женщина, еле шевельнув губами, будто с трудом проталкивая звуки через горло. – Кого, Живчик? Марека? У него семья и дочь. Но Итон тоже… – Она перевела взгляд на слово. – Я не могу, Живчик. Я не могу выбрать. Не потому что не имею права. Просто… не могу.

Слово забралось к ней на колени, встало на задние лапки, передние приложило к левой стороне груди Агаты, там, где билось сердце. Указало носом на госпиталь, потом на небо.

Женщина свела брови.

– Что ты говоришь? Я не понимаю.

Глагол повторил еще раз.

– Все мы – слова… – прошептала Агата, чуть отстраняясь от Живчика. – Ты… сделаешь так, чтобы я смогла стать словом, понятием?

Живчик опустил и тут же вскинул головенку.

– Но… как?

Глагол опять коснулся ее, и женщина, словно теряя сознание, рухнула в себя, как в омут. Она ощутила.

Душа. Ее душа. Произнесенное когда-то в незапамятные времена слово. Метафизическая лексика. Материальное – лишь оболочка. Она может стать словом. Любым, каким захочет. Она сама творит себя. И всегда творила. Каждый день, каждый миг.

Но сейчас, с помощью крошечного глагола, она сама станет глаголом. И тогда у них будет шанс. У них обоих. Жить… Жить… Жить…

Толчок, вспышка. Возвращение в реальный мир. Открытые глаза. Агата взяла Живчика на руки, нежно поцеловала в холодный нос и поднялась на ноги.

– Тогда пойдем, мой хороший.

* * *

– Джереми! Джер, ты слышал?!

Рыжеволосый мальчишка повернулся к перелезавшему через забор Фреду.

– Чего слышал?

– Что завтра сын мистера Тадеуша приезжает. И с ним этот, ну журналист. А мисс Линделл, сказали, пропала без вести, и ее теперь полиция ищет.

Джереми снисходительно пожал плечами.

– Да все я знаю. Я еще первее тебя узнал! Вообще вчера.

Он отвернулся, вскрыл бутылку с молоком и принялся наливать его в блюдечки. Из кустов тут же высунулось несколько любопытных мордочек. Среди привычных сереньких и черно-белых показалась ярко-голубая с оранжевыми полосками.

– О! Второй Мандарин! Ты нашелся? – обрадовался мальчишка и поцокал языком, подзывая остальные слова. – Идите, идите. Я теперь буду вас кормить, пока Агата не вернется.

Ирина Черкашина

Берега неведомых земель

То, что Ноэль умер, первой обнаружила хозяйка кафе, армянка Урсула.

– Я перед ним поставила кружку, – рассказывала она потом Полковнику, промокая уголком накрахмаленного передника свои прекрасные карие глаза. – Спрашиваю, как дела, а он молчит. Он хоть и не любил болтать, дядя Ноэль, но на вопросы всегда отвечал… А тут молчит и не шевелится. Я и поняла, что дело плохо. Ой, несчастье, ой, вишьт, Господь милосердный…

Урсула, как всегда в минуты сильного душевного волнения, мешала русские слова с армянскими.

– Не плачь, сиракан, – сказал Полковник, утешающе похлопывая её по полному плечу. – Здесь слезами не поможешь. «Скорую» вызвала?

– Н-нет…