Читаем Некроманты полностью

Знаки давно забытого языка, обозначающие имена демонов, стражей пути в подземный мир – люди верили в них, когда на грешной нашей Земле и слыхом не слыхали о Сыне Божьем. Потом Он явился, и творил чудеса, и сокрушил врата адские, и вывел ветхозаветных праведников, и был распят, и воскрес, и вознёсся, и пребывает теперь там, светом в любой тьме, надеждой в любой печали, спасением в любой беде.

Главное – не опускать глаза и не отчаиваться, ибо Он справедлив.

Закончив с первой фигурой, я взялся за ограду. Каждый угол, каждый столб, каждую ржавую перекладину или прут следовало укрепить. Разумеется, не обычными подпорками.

Из кармана я достал заготовленную с ночи пачку плотных картонок размером с ладонь и принялся развешивать их на кладбищенской ограде. Закончил, полюбовался – получилось неплохо, почти как у мага Квентина, когда тому пришлось отражать в развалинах башни старого безумного чародея атаку его доморощенной стражи – крыс ростом с человека.

В самый центр круга я осторожно посадил куклу. На широкий лист лопуха, чтобы не запачкать с таким тщанием сшитое платьице.

Я увидел достаточно, чтобы поверить во всё, написанное на старых страницах.

Кукла сидела, спокойно и словно с ожиданием глядя на меня синими глазами.

– Аля, – сказал я, обращаясь к кукле. – Аля, приходи. Приводи Сашу. Приходи скорее.

Касаясь рукой каждого из символов, я громко, нараспев проговаривал жутковатые, хрипяще-шипящие имена-прозвища неведомых существ, что якобы всё ещё дремлют «где-то совсем рядом», охраняя додревние пути, которыми до сих пор бродят несчастные неприкаянные духи.

– Тёма? – донеслось до меня слабое.

– Аля! Я здесь, Аля!

– Тёма…

Откуда-то из глубины зарослей с другой стороны железной изгороди, там, где я никогда не бывал.

– Аля!

Нельзя выходить из круга, нельзя выходить из круга, нельзя выходить…

Качнулись ветви, но ни Али, ни Сашки.

– Тёма… – вновь, глухо и безнадёжно. Голос уплывает, словно проваливаясь в неведомую бездну; хотя почему словно – именно что проваливается.

Взгляд мой упал на куклу – наверное, я её как-то задел… потому что она закрывала лицо обеими руками.

Не растеряться, не растеряться, в книге ж было про это, я читал – только все мысли сейчас перепутались.

Как у меня это получилось – Бог ведает, но я схватил синеглазую куклу и одним прыжком выскочил из отпорного круга, не задев, по счастью, ни одной линии.

Я вломился в заросли, мимоходом подивившись, как это у меня так ловко вышло ничего не задеть, нигде не запутаться и ни за что не зацепиться. Вокруг меня было настоящее «ведьмино поместье», как говаривала нянюшка, то есть старые раскидистые ивы, густо окружённые мелкими кустами, вездесущей крапивой в рост человека и прочими радостями.

Лес, густой лес без конца и без края. Полумёртвый лес, лес без звуков и голосов. Как назло, в голову не лезло никакой подходящей цитаты. Почему-то это казалось очень важным – вспомнить хоть что-то из прочитанного, вспомнить, как ловко и с честью выпутались бы оруженосец Донован или маг королевских мушкетёров Квентин, африканский путешественник Лонгбоу – или хотя бы уж кровавый лорд Думсбери, который, хоть и негодяй, был и смел, и решителен, и даже удачлив.

Нет, не в тех книгах искать ответа…

Я по-прежнему мчался сквозь заросли, и ветки – удивительное дело! – не хлестали по лицу, а послушно расступались. Появилось даже какое-то подобие тропы, ведущей вниз, по склону, в овраг.

В овраг? К ручью? Откуда тут вообще этот лес без конца и без края? На Родительской улице вплотную друг ко другу стояли дома, высокие заборы, не было там и не могло быть такого леса, что бежишь-бежишь, словно через глухую чащобу?

А потом всё стало сереть, терять краски и очертания, словно заволакиваясь туманом. Я будто с разбегу влетел в облако хмари, сырое и холодное; ни Али, ни Сашки не видно, не слыхать и их голосов, но отчего-то я точно знал, куда бежать.

Кукла в моей руке стала тёплой – сама по себе или просто согрелась?

Отпорный круг остался далеко позади, теперь, если что, и не добежать.

Холодно, холодно. Земля всё понижается, я бегу под гору. Дневной свет меркнет, я словно ныряю, погружаясь всё глубже и глубже.

И, подобно ныряльщику, должен чётко соразмерить силы и дыхание – на сколько хватит?

Кукла глядела на меня синими глазами – «глядела с отчаянием и надеждой», как пленная леди Ровена на сближающихся с обнажёнными мечами в руках её защитника Донована и злодейского лорда Думсбери.

– Аля! – снова позвал я, громко. Они должны быть где-то рядом, где-то совсем-совсем близко.

Шипение, словно на горячую плиту брызнули водой. Туман впереди заклубился и заколыхался, там словно раскрывались ворота… или провал… или и то, и другое вместе. И там шевелились какие-то фигуры… тени… очертания… Копошились, словно муравьи подле своей кучи, развороченной медведем.