Читаем Некама полностью

Скромный бухгалтер курортного комплекса Sprudelhof Гельмут Хессель почувствовал себя плохо — подскочило давление, сердце прихватило. Жил он одиноко, так что настоять, чтобы немедленно показаться врачу, было некому. Не было у него ни классической немецкой фрау с тяжелым взглядом и не менее тяжелым характером, не было и заботливой дочки, которая отвела бы папу к доктору. Так что старый Гельмут тянул до последнего, и когда не выдержал и поплелся к эскулапу, тот немедленно приказал его госпитализировать. Именно приказал: доктор раньше служил военным врачом, получил ранение на Западном фронте, попал в плен к американцам, быстро был вылечен и отправлен восвояси, в родной Бад-Наухайм.

А вот неприметный серый человек в очках, предъявивший документы на имя Гельмута Хесселя, появился в Бад-Наухайме только после войны — в 1949 году, когда денацификация уже прошла, так что без проблем устроился на работу. Дотошный, приветливый, но не слишком разговорчивый вдовец (знакомым он объяснял, что потерял семью во время бомбежки в Гамбурге), внимания к себе не привлекал, держался в тени, мог позволить себе выпить с сослуживцами пива — вот и все развлечения. Дамы, конечно, обращали на него внимание — одинокий мужчина при том дефиците сильного пола, что еще долгие годы ощущался в городе после войны, просто обязан был вызвать матримониальные чувства. Но герр Хессель был исключительно вежлив — и все. Разочарованные дамы придумали в качестве объяснения романтическую историю о единственной на всю жизнь любви очкастого бухгалтера к погибшим жене и детям, немного пожалели его, но потом бросили попытки заставить его свить семейное гнездышко. Herr Unmöglich — «господин Невозможно» прозвали дамы неприступного бухгалтера и отстали.

За два года господин Хессель ни разу не опоздал на работу, ни разу не ушел домой на минуту позже конца рабочего времени, ни разу не брал отпуск по болезни, да и вообще отпуск («На что это мне? Куда мне ехать? Да я и не устаю, люблю свою работу» — отнекивался он, когда предлагали недельку отдохнуть), не увлекался ни рыбалкой, ни охотой, вообще ничем, так что город и не заметил бы существования скромного бухгалтера, если бы тот не загремел в больницу. Да и тогда не заметил бы, если бы не странные обстоятельства.

Военный доктор, который в отличие от Хесселя был бабник и выпивоха, нашел у Гельмута целый букет болезней, немедленно уложил его в отдельную палату, прописал капельницы с магнезией (очень болезненные!) и отправился домой, готовиться к визиту симпатичной медсестры, с которой встречался каждый субботний вечер.

Больница в субботу пустела. Капельница капала медленно, а вот чувствовал себя при этом почтенный бюргер преотвратительно — лучше не становилось, появилось сильное головокружение, подташнивало, да что там подташнивало — герр Хессель еле сдерживал позывы! Неприятная штука магнезия.

Поэтому, когда в палату вошел молодой человек в маске и белом халате, бухгалтер сразу пожаловался на плохое самочувствие и попросил заменить магнезию на что-нибудь другое. Молодой человек, из-под маски которого виднелся длинный шрам — впрочем, кто после этой войны остался без шрамов! — согласно кивнул, зажал провод капельницы, поменял банку на крючке, затем ослабил зажим.

— Так лучше, герр гауптштурмфюрер? — с тяжелым акцентом поинтересовался молодой человек. — Я специально сделал помедленней, чтобы вы смогли как следует все прочувствовать.

Хассель вздрогнул и уставился на санитара. Ему стремительно становилось все хуже и хуже, сердце начало колотиться как бешеное, изо рта пошла пена. А самое главное — было непонятно: как? Как он узнал?

— Плохо вам? — участливо поинтересовался юноша. — Да, я вижу, вам не по себе. А ведь представляете, герр гауптштурмфюрер Эрнст Радигер, точно такие же муки испытывали дети, которым вы кололи бензин в вену. Я тоже хочу внимательно посмотреть, как быстро вы отдадите концы. Как и вы смотрели на умирающих детей в Дахау. Все это ради науки, герр гауптштурмфюрер! Не обессудьте! Вам ведь сейчас намного легче стало от этой мысли?

Бухгалтера били конвульсии, он пытался что-то сказать наглому санитару, но никак не мог сложить слова в предложение, да и слова стали исчезать постепенно. Вместо них осталась неимоверная боль, слепота, а затем и темнота.

— Благословен Всевышний! — сказал молодой человек на непонятном языке, удостоверившись, что гауптштурмфюрер СС Эрнст Радигер мертв, снова переставил капельницы, унося баночку с бензином с собой.

В коридоре, не снимая маски, подмигнул пожилой дежурной медсестре, которая с изумлением уставилась на него. Правда, потом, когда начали лихорадочно расследовать, от чего скончался уважаемый в городе бухгалтер, она показала на допросе в полиции, что приходил какой-то незнакомый и невероятно наглый санитар, но описать его внешность не смогла. Шрам она видела, но на какой щеке — не помнила. Так и не нашли.

ЯНВАРЬ 1959, ИВДЕЛЬ, СВЕРДЛОВСКАЯ ОБЛАСТЬ