Читаем Неизвестный Солженицын полностью

Интересно у Сараскиной еще вот что. В «Архипелаге» автор живописует всякие ужасы и кошмары — о непосильном труде заключенных, о голоде, избиениях, о расстрелах и даже за невыполнение нормы выработки — о сожжении живьем. Но Сараскина, переписывая «своими словами» это у Н.Решетовской («А.Солженицын и читающая Россия». Дон № 1 и 2’90), называет множество читателей, откликнувшихся письмами на «Один день», которые сидели в лагерях, иные как раз вместе с ним, и вышли на свободу, и вот живы-здоровы, работают, иные весьма преуспевают… Таких имен около полусотни. Было даже коллективное письмо от «москвичей-экибастузцев». Землячество! Среди них оказались еще и прототипы произведений Солженицына: Бурков-ский (кавторанг Буйновский в «Одном дне»), Лев Гроссман (Цезарь Маркович там же) Лев Копелев (Рубин в «Круге») С.М.Ивашов-Мусатов (Кондрашев-Иванов там же), Д.М.Па-нин (Сологдин там же), С.Н.Никифоров (Родя там же), Георгий Тенно (в «Архипелаге»)… Да как же они уцелели, выжили? Ведь Солженицын уверял, что это немыслимо. Кроме того, в поздних изданиях «Архипелага» он сам назвал 227 бывших заключенных, которые прислали ему письма, воспоминания и снабдили кто байкой, кто правдой, кто диким враньем для написания этой книги. Как же их выпустили на свободу? Ведь он писал, что и это невозможно: большевики уничтожили 106 миллионов!.. А тут, кажется, все здоровехоньки, если читают журналы, книги, пишут воспоминания и шлют их писателю. А ведь, надо думать, гораздо больше недавних заключенных не читали повесть или прочитали, но не откликнулись. Что ж получается с картиной ужасающих кошмаров?

А сам Солженицын? Он говорил Виктору Некрасову: «Меня сунули головой в пекло». И Галине Вишневской: «Я умирал на войне, я умирал от голода в лагере, я умирал от рака — я смерти не боюсь». И она всему верила: «Десять лет тюрьмы и каторжных работ…». Особенно верила ужасной болезни. Однако, впервые увидев Солженицына, Владимир Лакшин записал в дневнике: «Это человек лет сорока, некрасивый, в летнем костюме…Смеется открыто, показывая два ряда крупных зубов». Значит, зубки целы. Странно… А Корней Чуковский 6 июня 1963 года записал: «Сегодня был Солженицын. Взбежал по лестнице, как юноша. Лицо розовое, глаза молодые, смеющиеся. Он вовсе не так болен, как говорили». А говорили много и повсеместно, больше всех — он сам. Даже еще и за границей слезы лили. Так, 9 ноября 1965 года «Нойе цюрихер цайтунг» писала: «В Москве у тяжело больного писателя взяли рукописи…» Под влиянием всех этих скорбных разговоров Елена Цезаревна, внучка Чуковского, писала: «Я ожидала увидеть человека измученного, несчастного, нервного, больного…» И что же? «Была крайне изумлена, увидев молодого, веселого человека, который хотел какими-то шуточными разговорами развлечь Корнея Ивановича». И матушка ее Лидия Корнеевна в том же тоне: «Первое впечатление: молодой, не более 35 лет, белозубый, быстрый, легкий, сильный… Моложав и красив, зубы сверкают, молодой хохот…»

И Ахматова подтверждала: «Ему 44 года, но выглядит на 35». А та дневниковая запись Чуковского заканчивается так: «Мы поехали с Солженицыным на станцию, когда подошел поезд: как молодо помчался он догонять поезд — изо всех сил, сильными ногами, без одышки…» Вот таким вышел он из пекла, из голода, из рака.

И образ жизни вел соответственный: много работал, заводил литературные и иные важные знакомства, крутил романы в Ленинграде и Москве, выступал в разных аудиториях с пламенными речами, читал свои сочинения, порой по три-четыре часа, разъезжал по стране от Прибалтики до Байкала. Вот «большое сибирское путешествие»: «Поездом до Уфы, оттуда на теплоходе по Белой и Каме до Перми. Снова поездом в Свердловск, Красноярск, Иркутск. Дальше теплоходом по Енисею и Байкалу». Обратно — самолетом. А был еще велосипедный маршрут по Рязанской и Тульской областям в полторы тысячи километров, потом на велосипеде же: Рига — Двинск — Вильнюс — Тракай. А то и за рулем «Москвича»: Рязань — Москва — Клин — Калинин — Торжок — Валдай — Новгород — Псков — Изборск — Эстония. Ну, и обратно в Рязань… Такая же автомобильная поездка жарким летом 1971 года в Ростов-на-Дону: две с половиной тысячи туда и обратно. А была еще и четырехтысячная автопрогулка: Рязань — Калуга — Чернигов — Киев — Одесса — Новая Аскания — Ялта — Коктебель — Феодосия — Харьков — Курск — Орел — Рязань… Да, только 35-летнему это и по силам. А где же та ужасная болезнь?