Банни негодовал и протестовал против такого постановления суда, и Ви боялась с ним говорить, так как для нее было совершенно ясно, что кто-нибудь должен же был обуздывать забастовщиков. Естественно, что после такого известия настроение Банни омрачилось. Он все время думал о своем друге, томившемся в тюрьме. Он послал Руфи пятьсот долларов, чтобы улучшить питание заключенных, но Руфь написала ему, что они от этих денег отказались и она внесла их в кассу помощи забастовщикам. «Ужасно было видеть детей, которым приходилось жить впроголодь, – писала Руфь, – и возмутителен тот факт, что люди, в руках которых была власть, пользовались ею для того, чтобы морить с голоду слабых женщин и детей…»

X

Банни должен был начать серьезно готовиться к предстоящим экзаменам, и было не ясно, что же стала бы делать в это время Ви? Но судьба вывела их всех из затруднения: мистер Росс телеграфировал в Гарвардский университет, и оттуда прислали молодого преподавателя, который должен был подготовить к экзаменам нефтяного принца. И преподаватель спас положение.

Это был совсем еще молодой человек, высокого роста, с удивительно красивыми голубыми глазами, с мягкими, слегка волнистыми золотистыми усами, с волнистыми белокуро-золотистыми волосами. Он носил золотые очки, говорил спокойным, мягким голосом, и от всей его внешности веяло такой культурностью! Чувствовалось, что это был один из тех выдающихся умов, которые могли вложить в вас в течение одной недели целые запасы всевозможных знаний. Он был представителем одной из старинных фамилий Филадельфии, учился в самых центрах культуры, вращался среди светской молодежи, и можно было думать, что на бывшего погонщика мулов и его сына он будет смотреть сверху вниз, не говоря уже ничего про актрису кино, которая не прочла за всю свою жизнь ни единой книжки. Но на деле оказалось, что мистер Эпплтон Лоуренс был совершенно потрясен всем тем, что он нашел в этом укромном уголке Онтарио. Ничего в жизни не видел он более романтического и интересного. Что же касается Ви, то он не мог оторвать от нее глаз, и каждый раз, когда она к нему подходила, точно какой-то вихрь налетал на его преподавательское настроение и сметал его до основания. Разумеется, Ви не замедлила тотчас же пустить в дело свои сверкающие черные глаза, применяя к своей новой «жертве» все те приемы, которым ее обучал Томми Палей, и Банни в роли зрителя мог наблюдать теперь за ними с объективной точки зрения. Каждое утро Ви терпеливо ждала, чтобы мистер Лоуренс и Банни кончали заниматься науками, после чего она отправлялась с преподавателем в лес, а Банни оставался сидеть над своими книгами. Но он не был углублен в чтение. Его мысли часто отрывались от отвлеченных вопросов и тоже устремлялись в лес, и он спрашивал себя, что мог он ждать от той, у которой перебывало уже столько любовников?

Но Ви недолго оставляла его в неизвестности.

– Мой дорогой мальчик, – сказала она, – ты не будешь, надеюсь, беспокоиться по поводу моего Эппи, нет? Не правда ли?

(Тот вихрь, который сметал все преподавательское настроение с души молодого ученого, давно уже смел и всю его важность, и он был теперь уже не мистером Эпплтоном Лоуренсом, но просто Эппи.)

– Я не буду беспокоиться, если ты мне сама все расскажешь, – ответил Банни.

– Вот это называется быть милым-милым мальчиком! Банни, дорогой мой, ты пойми: я ведь актриса, и мне это необходимо для моего заработка. Я должна знать о любви все, решительно все, и узнавать это я могу только на практике. Понимаешь?

– Понимаю, дорогая…

– Многие из тех, с кем мне приходилось играть, такие чурбаны! Они могут вас довести до белого каления. Точно не люди, а разряженные чучела. И поэтому мне приходится их учить, и мне необходимо знать, как ведут себя в тех или других случаях настоящие джентльмены… Я хочу сказать, все эти чопорные представители светского общества… И если бы ты видел Эппи, Банни! Он падает на колени, на глазах его слезы, и он декламирует стихи! Он знает наизусть все, что написали о любви все поэты мира. Я никогда не видала никого в этом роде. Можно подумать, что перед вами актер шекспировских времен. И это такой подходящий случай для того, чтобы мне развить свой вкус.

– Да, дорогая. Но не жестоко ли все это по отношению к нему?

– О, пустяки! Это не доставит ему никаких особых страданий. Он прекрасно со всем этим справится и воспроизведет все свои мучения в сонетах. Он уже, кажется, начал. И кто знает, может быть, это создаст ему славу, сделает его знаменитостью! Так что ты не беспокойся о нем, милый. Ни о нем, ни обо мне. Во всем мире для меня существует один только мой ненаглядный Банни, а все остальное ничего более как игра.

И, обняв его, она прибавила:

– Я знаю, что такое ревность, милый, и я ни за что на свете не причиню тебе такого горя. Но если тебе все-таки это не нравится, то ты можешь сегодня же попросить Эппи уложить свои вещи и уехать. Я ни крошки за это на тебя не рассержусь. Ни на одну минуту!

Банни рассмеялся.

– Я не могу его отправить, Ви: мне надо учиться.