Читаем Нефть! полностью

Раз в день на озере появлялся маленький пароходик, привозивший запасы провизии и почту, журналы, газеты и деловые бумаги из Энджел-Сити, а раз в неделю – бюллетень забастовки нефтяных рабочих, на который Банни имел неосторожность подписаться. К чему было бежать за три тысячи миль от забот и волнений, если все эти заботы и волнения присылались ему по почте? Читая описание всех этих сцен, которые ему были так знакомы, – митингов, сбора денег в помощь бастовавшим рабочим, физических и нравственных страданий заключенных в тюрьмы, борьбы, арестов, грубости шерифа и других должностных лиц, искажения фактов газетами, – читая все это, Банни чувствовал себя снова перенесенным в Парадиз, и весь день после такого чтения он был сам не свой. Ви, разумеется, это замечала и начинала упрашивать его перестать читать эту газету. К чему? Разве он не исполнял своего долга? Разве не вернул забастовщикам их лидера? И разве он не обещал платить ей, его любимой «Ви-Ви», за ее помощь в этом деле своей горячей нежностью в течение всего лета?

Банни вел упорную борьбу с самим собой. Он говорил себе, что согласился уехать из Парадиза для того, чтобы помочь этим своему отцу, и это было, конечно, гораздо более уважительной причиной, чем ехать по капризу своей любовницы. Но могла ли и эта причина считаться достаточно серьезной? Имел ли отец право требовать от него так много? Имел ли вообще право один человек стараться заменить собою все остальное человечество? Если долг молодых – приносить себя всегда в жертву старикам, то каким же путем будет прогрессировать мир? – спрашивал себя Банни.

И по мере того, как время шло, борьба на нефтяном поле делалась все напряженнее, а агония рабочих все очевиднее, – Банни презирал себя все больше и больше и пришел наконец к совершенно уже определенному заключению: его бегство было форменной подлостью!

Он постарался объяснить свою точку зрения Ви, но это было все равно как если бы он захотел объяснить это стене. Для нее это было делом не рассудка, но инстинкта. Она верила в свои деньги. Ради них она голодала, ради них продавала свое тело и свою душу, и расстаться с ними она никогда не согласилась бы. Вся сущность радикального движения, о котором ей говорил Банни, заключалась, по ее мнению, в том, что последователи этого движения хотели у нее ее деньги отнять. При этом Банни открыл в ней очень странную, неприятную черту: она могла тратить деньги без счета на шелка, меха и драгоценности, на автомобили и вечера, но все это были, так сказать, «профессиональные траты», игравшие отчасти роль рекламы. Что же касается всех тех трат, в которых не было ничего показного, то они всегда были для нее крайне тяжелы, и она всячески старалась их избегать. Однажды Банни случайно пришлось услышать ее препирательства с прачкой по поводу слишком большого, по ее мнению, счета за глаженье белья и всех тех обворожительных воздушных пеньюаров, в которых она покоряла его сердце!

Нет, ему никогда не удалось бы сделать из нее «радикалку», – из нее, этой избалованной любимицы публики. Он должен был сказать себе это заранее. Она всегда готова была слушать все, что бы он ни говорил, потому что она его любила, любила каждый звук его голоса. Да, она готова была слушать все, что он ей говорил и о рабочем движении, старалась делать вид, что она вполне с ним согласна. Но в то же время в душе она относилась к нему так, как если бы он болел корью и она ждала, чтобы он выздоровел, или же так, точно он был пьян и она старалась поскорее «поставить его снова на рельсы». Она извинилась перед Рашелью и извлекла Пола из тюрьмы – и все это исключительно только для того, чтобы доставить удовольствие ему, Банни, в действительности же она ненавидела и Рашель и Пола. И еще интенсивнее ненавидела она Руфь, считая ее интриганкой, дрянью, разыгрывавшей роль наивной, непосредственной деревенской девушки для того, чтобы покорить сердце ее нефтяного принца. На свете совсем не было наивных, простеньких женщин, в этом Ви была глубоко убеждена.

И Руфь никак не могла перестать делать им неприятности! Как раз в один из тех дней, когда они чувствовали себя вполне счастливыми, Банни получил от нее вторую телеграмму: ее брат опять был в тюрьме, на этот раз уже по приговору суда. Банни счел нужным тотчас же броситься на первую же телеграфную станцию и телеграфировать мистеру Долливеру, адвокату, прося его расследовать дело и ему написать. Ответ пришел в тот же день. Ничего в данном случае нельзя было сделать: Пол и другие лидеры забастовавших рабочих не исполнили предписаний властей, запрещавших им делать то-то и то-то, и теперь не было уже никакого вопроса о том, чтобы их можно было взять на поруки или кассировать решение суда, с ними поступили на этот раз на основании закона, и Полу предстояло просидеть три месяца в тюрьме.