Читаем Небо войны полностью

Весной 1942 года из-за «рамы» погиб наш товарищ, чудесный летчик Даниил Никитин. Вот как это произошло. Возвращаясь с боевого задания, он увидел, что над нашим передним краем висит ФВ-189. Никитин с ходу атаковал его, но выпущенная им пулеметная очередь прошла мимо, поскольку «рама» искусно маневрировала. Летчика огорчил промах. Он уже собирался повторить заход, когда с высоты на него свалилась пара «мессеров», прикрывавшая своего корректировщика. Прорваться к «раме» в этой обстановке было невозможно, да и горючего у нашего истребителя осталось в обрез. После короткого боя с «мессерами» Никитин возвратился на аэродром.

В те дни мы с Даниилом летали на одном самолете, сменяли друг друга. Поэтому я его встретил первым. Спрыгнув с крыла на раскисшую землю, он выругался. Такое с ним бывало очень редко. Значит, случилось что-то неладное.

— Ты чего такой злой?

— Понимаешь, был рядом с ней и промахнулся. Жаль, винтом не рубанул по килю. Не сбил… Позор!

И он рассказал, что произошло с ним в воздухе. Мне стало ясно, что Никитин, увидев «раму», просто погорячился — уж очень хотелось свалить эту ведьму. А если бы он, набрав высоту, обрушился на нее сверху стремительным ударом, наверняка добился бы успеха. Такая внезапная атака почти всегда неотразима. Свое мнение я тут же высказал товарищу.

На следующее утро Никитин снова первым вылетел на разведку. А я на УТ-2 отправился на соседний аэродром, где находились наши мастерские: надо было опробовать отремонтированный МИГ и пригнать его в полк.

Все это решил сделать к возвращению Никитина. Не хотелось, чтобы самолет простаивал на аэродроме. И все-таки я немного не уложился в срок. Летел и ругал себя за опоздание. Но каково же было мое удивление, когда я, вернувшись, увидел нашу стоянку пустой.

— Подбили, наверное, — грустным голосом сказал техник.

Я тоже об этом подумал: «Значит, где-то сел на вынужденную. Такой летчик самолета не бросит».

До вечера ждали, звонили, разыскивали. После ужина летчики собрались в землянке. Все думали о Никитине. Его школьный товарищ Андрей Труд, наверно, уже в десятый раз прокручивал на патефоне одну и ту же заигранную пластинку. И только потому, что в записанной на ней песенке были слова: «Тебя здесь нет…» Я не выдержал и остановил патефон:

— Хватит, Андрей, этой сентиментальной тоски.

Скрипнула дверь. Не он ли? Нет, вошел адъютант командира эскадрильи.

— Звонили из штаба дивизии, — доложил он. — Самолет упал на переднем крае. Летчик не выпрыгнул.

Утром группа наших товарищей выехала на передовую. Командир стрелкового батальона показал им через амбразуру наблюдательного пункта место, где упал самолет. И рассказал о последнем воздушном бое Никитина с четырьмя «мессершмиттами».

Сначала над передним краем повисла «рама». Вдруг откуда ни возьмись высоко над ней появился наш истребитель. Он, словно сокол, стремительно упал с заоблачной выси на вражеского корректировщика и открыл огонь. Тот сразу загорелся и рухнул на землю. А на нашего МИГа набросились четыре «мессера». Никитин бился отчаянно. Одного фашиста он поджег, другого — таранил. У его машины тоже отлетело полкрыла. Самолет вместе с летчиком врезался в заболоченный луг.

Под покровом ночи наша полковая группа добралась до этого места. Там валялись лишь обломки крыльев и хвостового оперения. Мотор и кабина самолета вошли в землю на несколько метров. Барахтаясь в грязи, авиаторы попробовали откопать останки машины и вытащить тело Никитина. Но мешала вода, которая моментально заполняла яму. А откачать ее было просто невозможно. Стало ясно, что, совершив героический подвиг, Даня сам навсегда похоронил себя на болотистом берегу реки Миуса, вблизи села Мамаев Курган.

А через несколько дней полк с почестями похоронил Лукашевича. Его жизнь, испытанная в боях с «мессерами» и в зенитном огне «эрликонов», оборвалась от нелепого случая.

К тому времени уже все наши летчики отказались от фонаря на кабине МИГ-3. На большой скорости он не открывался, и в критический момент летчик не мог выброситься с парашютом. Но в мастерской, где ремонтировалась машина Лукашевича, пренебрегли мнением летчиков и поставили фонарь.

И вот печальный результат: едва Лукашевич взлетел, как управление машиной вдруг заклинилось и она камнем понеслась к земле. А пилот не смог открыть фонарь и оставить кабину. Он погиб под обломками самолета, в фюзеляже которого под тягой нашли забытый слесарем медный молоток.

Вместе с Лукашевичем мы проложили немало боевых маршрутов на карте и в небе. Его нелепая смерть и гибель Никитина сильно подействовали на меня. Я стал раздражительным.

В один из хмурых дней этой бесцветной весны меня вызвали в штаб дивизии. Заместитель комдива сообщил, что на нашей территории недавно приземлился летчик-хорват на «мессершмитте-109».

— Думаем назначить тебя в спецгруппу, — сказал он. — Нужно полетать на «мессершмитте» и изучить его досконально. Пойдешь?

Я, не задумываясь, ответил:

— Пойду.