Читаем Небо остается... полностью

В глубине узкого небольшого двора стоял белый саманный домик с синими ставнями, а к нему притулился флигель, а точнее, летняя кухня. Когда Максим и Гашета, звякнув кольцом зеленой калитки, вошли во двор с дорожкой, выложенной кирпичом, их лениво, хрипло облаял из конуры старый пес.

На деревянном пороге домика появился усатый дед, в ватных штанах, заправленных в валенки, подшитые красной резиной, в распахнутой телогрейке поверх армейской гимнастерки.

— Цыц, Помпей! — приказал дед псу, и тот умолк.

В теплой чистой комнате их встретила дородная старая женщина. Голова у неё была повязана ситцевым, в горошек, платком.

— Встречайте фатиранта, — сказала Гашета, — ни жаны, ни дитев, ни имущества — одни раны.

Они сладились в цене — удивительно малой, — и дед повел Максима в его новое владение. Здесь тоже было тепло, стояли простой скобленый стол, деревянная кровать, две табуретки. На окне с занавесками — цветы в горшочках («Как у Фени», — подумал Васильцов). Ему все и сразу во «хлигеле» понравилось.

Дед, звали его Пантелеичем, сел на табуретку, сдвинув на лоб очки так, что они оседлали две бородавки, пожаловался:

— Одичал я вовсе… С бабой-то о политике как след не погутаришь. А я все чисто города у Европе знаю, и где какой хронт идет…

Пантелеич подергал обвисший зеленовато-рыжий конец уса.

— Внука с хронта ждем… Главным образом, летчик он героический…

Прожили дед с бабкой вместе, оказывается, почти пятьдесят лет, и было у них три дочери, два сына и до десятка внуков и внучек. Все в люди вышли. И старший — инженер Ростсельмаша — эвакуировал родителей вместе с заводом. А без них здесь «налетела пасека чертова», все порастаскала, испакостила.

— Возвратились с окувации, пришлось возиться, как жуку в дерьме, все восстанавливать…

Максим вскоре и сам убедился, что дед на все руки мастер: и шкаф починит, и на кадушку обручи набьет, и колесо для тачки сладит, и бредень сплетет. Даже соорудил, буквально из ничего, токарный станок в сарайчике, покрытом толем.

— Эт што. Мне четырнадцать годков сполнилось, когда я саморучно, в станице главным образом, молотилку спроворил, — не без хвастовства сообщил он.

А когда узнал, что Максим стал аспирантом, почтительно произнес:

— Наука, она усе превзойдет.

Дед охотно, со смаком читал вслух медицинские, астрономические книги, любил пересказывать бабке Акулине исторические романы: о Пугачеве, аргонавтах, египетских фараонах. В таких случаях бабка, что-то штопая, зашивая, готовя обед, скатывая кудель для вязки, нет-нет да и ввертывала:

— Дворяне усе из дряни…

— Не суйся в ризы, коль не поп…

Или тихо заводила старинную, с грустинкой, казачью песню, что те певали, уходя в поход:

Поет, а сама пригорюнится, наверно, вспоминает о своих детях и внуках на войне.

Дед же любил проводить «политинхвормации». Целый час вслух и с выражением читает он бабке подряд все первомайские лозунги из газеты. С выкриками, комментариями, подменяя некоторые слова. Написано в газете «женщины», а дед читает: «Бабы! Овладевайте прохвесией мужей».

— Когда только войне убойной конец? — вздыхая, опрашивает Акулина и что-то шепчет, крестится и опять закручинивается.

— А энта война так долго длится, главным образом, потому, — поясняет Пантелеич, привычным жестом сдвигая очки на бородавки и хитро прищуриваясь, — что бог твой не знает, кому подмогу дать, как встрять.

Он воинственный атеист и не скрывает этого.

— Папа римский — той молится за немцев, итальянцев, а митрополит за нас. Вот у бога ум раскорячился, он войну и затянул. Кабы раньше обчество Сталина послухало, все, как он говорит, делало, войну б закончили быстро.

И это несмотря на то, что в тридцатом его, крестьянина-середняка, по недоразумению раскулачили и он полтора года, как говорит, «был в далях». А потом сын купил им домик.

— Мало ты, шалаш некрытый, в ссылке маялся, — выведенная из терпения, говорит ему иногда Акулина.

— А что, и мало, — соглашается дед, — дольше был бы, боле поумнел. Тебе б только бранье, жигалка кусачья, — незлобиво заключает он. — Вот слухай, я те передовицу прочту, — он водружает очки: — «О переходе от социализму к коммунизму».

Бабка ворчит:

— Много болтаешь, калатушник. До урожая б дотянуть.

Заметив выскочивший на глазу у деда ячмень, Акулина обеспокоилась:

— Дюже болит?

— Аж в голову вдаряит.

— Взавтре натощак слюной его потри, враз исчезнет.

Она любит лечить: чирей «изводит», обведя его хлебным ножом, ангину — закипятив мед с водкой.

Дед глуховат, поэтому, если порой и не слышит, что ему говорят, делает вид, что все понимает, и в подтверждение вставляет:

— Оно так…

Когда же в сырую погоду вовсе глохнет, то к этому «оно так» для большей убедительности добавляет:

— Ента не иначе…

Самый любимый рассказ Пантелеича о кенаре, спасшем хозяина; он его уже раза три передавал Васильцову: