Сестра отворачивается и быстро выходит на улицу. Продавщица, которая возвращает платья на вешалки, таращится на нас. Я мчусь мимо нее вслед за сестрой. Свирепая послеполуденная жара обжигает кожу. Мельком замечаю впереди Оливию, но через секунду ее скрывает толпа, которая вываливается из паба, расплескивая пинты пива на тротуар. Я спотыкаюсь о них, сердце бешено колотится в груди. Я зову сестру, но она не останавливается. Даже не тормозит. Перехожу на бег и почти сразу врезаюсь в другую людскую стену – туристов, выходящих из автобуса. Я мечусь между ними, как мячик в пинг-понге, а когда преодолеваю это препятствие, то вижу его. На противоположной стороне улицы по тротуару вышагивает высокая широкоплечая фигура, и я подсознательно понимаю: это он. Весь в черном, лицо скрыто капюшоном. Его мешковатая, слишком темная и плотная одежда выделяется в потоке пешеходов в шортах и футболках. Наклонив голову, он наблюдает за моей сестрой. Не отстает от нее. А она его не замечает. Ничего не подозревающая газель, преследуемая хищником. Позади него доносится рев машины – такой же громкий, как шум крови в моих венах.

Я бегу за сестрой, выкрикиваю ее имя, расталкиваю зевак у магазинных витрин, не обращая внимания на их ворчание и ругательства.

– Оливия! – зову я.

Она мешкает, и расстояние между нами сокращается. Я вцепляюсь в ее запястье, заставляя остановиться. Она в ужасе. Вся дрожит. Она тоже его видела? Я резко оборачиваюсь, но человек в черном – я уверена, что он и есть похититель, – исчез. Недоверчиво оглядываю толпы покупателей. Страх всё еще пронизывает меня.

– Поехали домой.

<p id="bookmark12">14</p><p>Элинор Ледбери</p>

Элинор берет в баре очередной бокал и выпивает залпом. Вино теплое, с горьковатым привкусом. Убедившись, что за ней никто не наблюдает, она наклоняется, наливает в бокал водку из открытой бутылки и бродит между гостей, делая гораздо большие глотки, чем следовало бы.

Рядом с Элинор возникает Анна – та дама в красном, с которой беседовал Хит.

– Очень красиво, – кивает она на две рамки на стене. В каждой за стеклом – по бабочке: монарх и голубая ленточница. Раньше их было три. Но когда Элинор было девять, она сбила одну рамку со стены мячиком, хотя дядя Роберт строго запретил играть в мяч в доме. Она в панике стояла над разбитым стеклом, сломанной рамкой и смятой темной бабочкой Иезавель. Эти рамки были одними из немногих личных вещей дяди Роберта в Ледбери-холле. Когда Хит нашел сестру, он вытер слезы с ее щек подушечкой большого пальца, а потом принялся убирать за ней беспорядок. Но дядя Роберт вернулся раньше, чем Хит успел закончить.

– Кто это сделал? – Вопрос прозвучал спокойно и здраво, но дети заметили стиснутый дядин кулак и услышали опасные нотки в голосе.

Элинор, заикаясь, начала было объяснять, но брат выступил вперед.

– Это я, – произнес он. – Я играл в мяч. Простите. Я…

Дядя Роберт в гневе ударил его ладонью, и на щеке Хита расцвел красный след. Брат вздернул подбородок и смерил дядю стальным взглядом – слишком взрослым для двенадцатилетнего ребенка. Дядя Роберт хотел, чтобы Хит задрожал от страха, а когда тот этого не сделал, ударил снова – уже кулаком. Хит упал на колени, закрыв лицо руками, и расплакался.

Элинор выныривает из воспоминаний, когда Анна произносит:

– Ваш дядя очень гордится вами.

– Неужели? – спрашивает Элинор, не потрудившись скрыть недоверие в голосе.

– О, конечно. Роберт всегда хвастается своими красивыми и умными племянницей и племянником. Он рассказал нам, что в восемь лет вы уже знали латынь. Что он сам учил вас во время отпуска.

– Да. – Голос Элинор звучит ровно и словно издалека.

Та осень, когда дядя заявил, что Ледбери должны учить латынь, стала худшей в жизни Элинор. Их заставляли сидеть в библиотеке по семь часов в день, шесть дней в неделю, занимаясь только латынью – латинскими предложениями, латинской грамматикой, слушать кассеты. Когда они ошибались, дядя бил их по тыльной стороне ладоней деревянной линейкой – так сильно, что рассекал кожу. Хит заботился о сестре, исправляя ее ошибки в тестах, когда дядя Роберт отворачивался. Вот так дорогой дядюшка учил их латыни.

– Как мило, что он проявил такой живой интерес к вашей учебе. Он прекрасно подготовил вас к будущему. Кем вы хотите стать, когда вырастете?

Элинор оглядывается на двух оставшихся бабочек, прекрасных и мертвых, навечно запертых в этом доме. Она думает о брате. Когда-то его руки убирали осколки стекла и исправляли ее ошибки на латыни. А прямо сейчас эти самые руки лапают тело другой женщины всего в нескольких метрах отсюда. Элинор допивает остатки обжигающей внутренности водки и отвечает:

– Любовницей.

Вечеринка кружится вокруг как карусель. Элинор, покачиваясь, примостилась в углу столовой, вдыхая слишком приторный ванильный свечной аромат. Ей хочется уйти от людей и музыки. Отчаянно хочется подышать свежим воздухом, но снаружи, в саду, есть теплая беседка, в которой сейчас полно чужих людей навеселе. А перед домом на подъездной дорожке обжимаются Хит и София.