— Я люблю тебя, Гаррет Меррик, — сказала она ему.

— Знаю, что любишь, и я тоже тебя люблю, но скажу в эту минуту сентиментальности, когда ты, вероятно, думаешь, что добьешься желаемого, Райан не будет восстанавливаться в нашей гостевой комнате.

Теплота в ее карих глазах превратилась практически в жестокость, когда вновь зашел спор касательно ее друга, выздоравливающего в больнице в Индианаполисе.

Он потерял много крови.

Ему делали уколы в самые худшие части тела.

И его оставляли надолго.

А еще этим утром его состояние перестали описывать как критическое.

— Его мать — сильная женщина, — сказала ему Шер.

— Как и ты.

Он был прав. И это было написано на ее лице.

Шер потребовалось несколько мгновений, когда она, наконец, нашлась, что ответить.

— Не в хорошем смысле.

И на этом она его поймала.

Он попробовал другой способ.

— Детка, у меня нет кровати ни в одной из гостевых комнат.

— Будет, если мы воспользуемся моей старой.

Черт.

Она снова его поймала.

— Ладно. Я не хочу, чтобы в нашем доме находился гений-гик, который играл бы с Итаном в видеоигры, возможно, учил бы его всяким гениальным штучкам, что было бы не плохо, но и учил бы его дурацким вещам, что было бы совсем не хорошо.

— Хмм… — пробормотала Шер.

Это была хорошая идея — разыграть карту Итана. Она еще меньше Гаррета хотела, чтобы Райан научил ее сына быть глупым.

Так что он уклонился от пули.

Это, а также предвкушение купленного в магазине, но испеченного дома рождественского печенья и розовых украшений, заставило его притянуть Шер еще ближе.

— Бывает, — ответил он.

— Что бывает? — спросила она.

Гаррет придвинулся ближе и крепче прижал ее к себе.

— Такое, — повторил он. — С такими, как мы, детка. В конце концов, случается такое. У нас все получается, пока мы не сдаемся.

Ей нравились его слова. Она показала это своими красивыми карими глазами. И своим телом, прижавшись ближе. Она показала это, обхватив его шею обеими руками.

И наконец, она показала это, прижавшись к нему и обрушившись на его губы.

И Гаррету это понравилось.

Поэтому он ответил ей тем же.

Именно так, как им удалось и как будет удаваться впредь, Шер Риверс и Гаррет Меррик успешно пережили еще одну бурю.

<p>Эпилог</p>

Такая девчонка

Феб

Май

Я вошла в гостиную и увидела, как сын бросает лакомства коту, а муж рядом придерживает собаку за ошейник.

Эта картина вызвала раздражение, и я, положив руки на бедра, спросила:

— Вы серьезно?

Глаза мужа переместились на меня.

Его взгляд потемнел, опустившись на мое платье, и на лице появилось выражение, которое я прочувствовала всей своей сердцевиной.

Глаза сына тоже обратились ко мне.

Поскольку нам нужно было идти, я решила сосредоточиться на Джеке.

— Что, мамочка? — спросил Джек.

— Малыш, ветеринар сказал, что Уилсон слишком толстый, — сказала я ему, направляясь через гостиную, чтобы добраться до своей сумочки на кухне.

— Папа говорит, что Уилсон движется только когда бегает за вкусняшками для кошечек, — ответил Джек.

Я бросила взгляд на Колта, когда проходила мимо, и сделала это в основном потому, что он не лгал нашему ребенку — Уилсон был чертовски ленив, — поэтому у меня не нашлось, что ответить.

В свою очередь, Колт усмехнулся, когда я проходила мимо него.

Годами ему приходилось приобретать неуязвимость перед моим взглядом.

Это тоже раздражало.

Я направилась на кухню и спросила Колта:

— Сколько ты ему дал?

— Три, — соврал тот.

— Динадцать, — сказал Джек правду.

Я снова посмотрела на Колта, который последовал за мной на кухню.

— Нам нужно идти, — заявил он. — А не устраивать очередной спор о кошачьих лакомствах Уилсона.

К сожалению, он был прав.

— О Скауте позаботились? — спросила я о нашем псе, который, скорее всего, получил свое угощение раньше, но забыл об этом, поэтому сейчас крался на кухню, прямо к своим мискам.

Я достала из-под мышки клатч, чтобы переложить в него вещи из сумочки, лежавшей на кухонном столе, когда Колт проговорил:

— Да. — И пристроился ко мне сзади. Затем он наклонился и поцеловал мое обнаженное плечо, после чего прошептал мне на ухо: — Мне нравится твое платье, детка.

Ощутив жар мужа, я растеряла часть своего раздражения. Еще больше было растеряно, когда его губы коснулись меня. Слова мужа избавили меня еще от части раздражения.

Последние капли рассеялись, когда краем глаза я кое — что заметила.

Я любила серебро. И поэтому носила много изделий из него.

И каждый день, независимо от того, когда я приходила домой — в восемь вечера или в три часа ночи, — я снимала серебро на кухонном столе.

Я сбрасывала его в кучу, куда попало. А после муж приводил его в порядок. Браслеты отдельно. Кольца в ряд. Цепочки распутаны. Серьги сложены рядом друг с другом.

Иногда я видела, как он это делает, поэтому знала, что дело не в наведении порядка.

Когда он это делал, его прикосновения были благоговейными, будто украшения все еще на мне.

Я не знала, зачем он это делает. И никогда не спрашивала. Просто мне было приятно думать о том, что его пальцы трогают мое серебро, то, что я любила, то, что касалось меня.

Потеряв десятилетия, теперь мы снова были вместе.