«Дом Поэта» — ответ Л. Чуковской на «Вторую книгу» Н. Мандельштам. В появившихся отзывах эта книга часто называется полемической, но, как писала сама Л.К.: «…вести между собою порождающий истину спор могут только те, кто хоть в чем-нибудь друг с другом согласны. Иначе все сведется неминуемо к тому же гвоздю и панихиде, то есть к бессмыслице…». Мне кажется, что она не столько хотела спорить с Н.Я., сколько опротестовать сказанное ею. Из-за вечного казенного, судейского контекста, слово это часто воспринимается как неживое и опасливо изгоняется из литературного словаря, но точнее его я найти не смогла. Протестующее, борческое, порой воинственное начало вообще очень сильно в прозе Чуковской; время, в котором она жила и писала, заставляло ее, как человека мыслящего и благородного, постоянно деятельно сопротивляться. Но протест «Дома Поэта» совсем не похож на протест ее знаменитых открытых писем, уравновешенный высоким слогом, декларативным характером. Этот — сродни погрому, устроенному Маргаритой в квартире критика Латунского, справедливый, но неистовый. Здесь раздражение было вдохновением, и то, что длилось оно, вопреки свойствам этого состояния, в течение всего времени, пока Л.К. работала над книгой, свидетельствует о глубине ее гнева, разочарования и уязвленности. По-своему, «Вторая книга» Н. Мандельштам могла пугать Чуковскую, потому что Н.Я. была человеком не чуждым ее кругу. Люди, к которым была привязана Чуковская, любили, жалели Н. Мандельштам, скучали о ней, в конце концов. Ложь «Второй книги» не могла быть истолкована иначе, чем самое изощренное, циничное оскорбление их принципов. То, что можно было простить толпам обывателей, нельзя было простить Надежде Мандельштам. Недаром Л.К. называет эту книгу и «античеловеческой», и «антиинтеллигентской».

Она адресовала «Дом Поэта» лично Н.Я. в той же мере, что и читателям, отсюда неожиданная для языка Чуковской хлесткость, едкая, уничижительная ирония, взвешенная резкость, даже несправедливость порой.

Книга «Дом Поэта» не была закончена автором и увидела свет только сейчас, через 29 лет после начала работы, почти одновременно с очередным переизданием «Второй Книги» Н. Мандельштам, которую, несмотря на осуждение, многочисленные скандалы и обиды, по-прежнему продолжают печатать и читать. И по-прежнему кто-то продолжает обманываться именами Ахматовой и Мандельштама, предусмотрительно приписанными к имени Н.Я. ее лукавым пером. Но, я думаю, если читатель познакомится с обеими книгами, поверит он — Л. Чуковской. Не потому, что она абсолютно права, а Н. Мандельштам кругом не права, просто тщеславию, злоязычию, мнительности Н. Мандельштам она противопоставила категоричную писательскую честность и чистоту своей души. Люди, которых Чуковская защищает в «Доме поэта», описаны с лучшей, ярчайшей стороны, подняты на пьедестал и как будто бы не до конца во плоти. Но в их портретах нет и тени искусственности, нарочной ретуши, так преображены они ее искренним взглядом. И стихи, которых коснулись небрежность и непонимание, очищены ее словом-любовью.

СВЯТЫНЯ ДУШИ

В самом конце Арт-Флексовского двухтомника точкой или выводом по отношению ко всему предыдущему мудро поставлено составителями маленькое чудо — «Мои чужие мысли». Кажется, будто Л. Чуковская сама совершила обычную работу исследователей, избавив их от необходимости тщательно пролистывать книги, которые некогда читал писатель, в поисках строк, отчеркнутых его рукой — то радостно, то с негодованием, то сочувственно, то нет. Но «Мои чужие мысли» произведение намного более глубокое, чем кажется на первый взгляд. Это действительно кодекс чести Л. Чуковской, дневник ее духовной жизни. По многим цитатам, в него включенным, вдумчивый читатель легко мог бы восстановить те минуты жизни, которые подвигли ее с ними соглашаться, те переживания, которые иногда старили, а иногда возвышали душу.