Читаем Не мой Ромео полностью

– Пошли. – Клара помогает мне встать. – У нас на носу премьера.

32

Джек

Когда я вхожу, спортзал уже набит битком: партер заставлен стульями, на трибунах яблоку негде упасть.

– Вон сколько желающих на тебя поглазеть! – Девон вопросительно смотрит на меня. – Нравится?

– Очень.

– Ага, как же! Опять будешь блевать?

Пока мы ехали, ему пришлось дважды останавливаться. То же самое случилось со мной накануне, перед генеральной репетицией. У меня крутит живот. Не могу есть, думать тоже не могу. Все из-за Елены и из-за волнения: ведь мне придется выступать в присутствии стольких людей!

– Это не репортеры, – напоминает он. – Они нормальные люди, которым просто хочется тебя увидеть. Видишь Тимми? – Он показывает кивком на торнадо по имени Тимми, несущееся на нас со всех ног.

На мальчишке джинсы и слегка помятая рубашка. Я отрываю его от пола и крепко обнимаю.

– Вид что надо, малыш! – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал тепло, хотя меня пробирает ледяная дрожь.

– Ты опоздал! Мама всех спрашивает, где ты.

Я морщусь.

– Прости. Вот он я. Беги к ней, скажи, что я здесь.

Он радостно убегает.

– Это единственное представление. Ты увидишь Елену в последний раз, – бормочет Девон, засунув руки в карманы. – У тебя есть вечер на раздумья.

– Ага.

– Отлично. Ни пуха ни пера! Разбегаемся. Пойду сяду в переднем ряду. Елена говорила, что там зарезервированы места для нас с Куинном.

– И для меня! – подхватывает Люси, вошедшая вместе с Куинном и подслушавшая нас. Она – неожиданная гостья. Я обмолвился ей о спектакле неделю назад, рассказывая о жителях Дейзи. О Елене.

Не думал, что она явится, потому что еще недавно она лежала с гриппом. За ней заехал Куинн (сама она теперь нечасто садится за руль), а меня привез Девон.

– Хочу взглянуть на Джульетту, ты так много рассказывал о ней по телефону! – говорит она. В свои без малого восемьдесят лет она закрашивает седину и аккуратно причесывается; на ней черные брючки, белая шелковая блузка, жемчужное ожерелье – мой подарок на прошлогоднее Рождество. При виде этого жемчуга я вспоминаю Елену…

– Ага… – бесстрастно мычу я. Вот заладил!

Ее карие глаза, хоть и помутнели, смотрят зорко. Я не рассказывал ей о последних событиях – не хотел волновать, а вот Куинн…

– Вас ждут три места в первом ряду, – говорю я. – Лаура обещала их придержать.

– Не обращай на нас внимания, – говорит она мне. – Занимайся своими делами.

Они желают мне удачи, я ускоряю шаг, но вдруг замираю с комом в горле. На меня глазеют со всех сторон. Трясущимися руками я вешаю на плечо большую сумку.

Больше всего мне сейчас хочется бежать без оглядки.

Но побеждает желание увидеть Елену. В последний раз.

На глазах у зрителей я бегу за сцену, с облегчением затворяю за собой дверь, поднимаюсь по ступенькам. За задернутым занавесом царит суета: идут последние приготовления. Актеры стоят кучками, повторяя роли. Черт, как же я не люблю опаздывать! Я вбегаю в одну из мужских гримерок и облегченно перевожу дух: в каморке пусто. Я торопливо переодеваюсь в рубаху Ромео, натягиваю джинсы и черные ботинки.

Я выхожу в полной готовности, снабженный микрофоном, и жду вместе с остальной труппой. Елены не видно. Неужели опаздывает? Неужели боится премьеры не меньше меня?

– Джек…

При звуке ее голоса я так резко оборачиваюсь, что едва не спотыкаюсь.

До чего же она хороша! Платьице чуть выше колен, крылышки…

На генеральной репетиции прошлым вечером все было ужасно.

– Ты плакала? – неуклюже спрашиваю я. Ее макияж безупречен, но я умею читать ее взгляд.

Она чуть-чуть улыбается и сует мне чашку с эмблемой команды «Тигров» – первое, что я купил, попав в команду Нэшвилла.

– Ты забыл. Торопился, наверное.

– О… – Я беру чашку негнущимися пальцами, отчаянно борясь с желанием дотронуться до ее руки.

– Радуйся, что я ее спасла. Клара чуть не разбила ее об стену. – Она отворачивается, чтобы уйти.

– Елена!

– Что?

Я прерывисто вздыхаю, снова видя ее, и говорю слова, которых обещал не говорить, но сейчас они вырываются сами собой, потому что по пути сюда я мог думать только о ней, о том гневном, несчастном, покорном выражении на ее лице, которое запечатлелось у меня в памяти, когда я уходил из спортзала.

Я люблю тебя. Я знала, что ты от меня отмахнешься, что в конце концов раздавишь. Я была с тобой, потому что для меня невыносимо было бы не принадлежать к твоему миру.

Я помню гордость, которая читалась в ее глазах, гордость, придававшая ей сил. Гордость, не позволявшая ей со мной говорить.

– Так что это был за звонок? Хочу узнать, чтобы быть в готовности.

Она спокойно кивает, тускло улыбается.