Читаем НАУЧНЫЙ МАТЕРИАЛИЗМ полностью

Рассмотрим также так называемый парадокс цирюльника. Хотя он и является, наравне с парадоксом лжеца, частным проявлением парадокса Рассела, попробуем отнестись к нему здесь как к самостоятельному явлению. Его формулировка выглядит приблизительно так: «единственный цирюльник в городе бреет всех его жителей, которые не бреются сами, и никого кроме них. Бреет ли цирюльник сам себя?». Вы можете заметить, что, если цирюльник бреет сам себя, то он относится к множеству жителей его города, которые бреются сами, и поэтому, в соответствии с его заявленным свойством, он не должен брить себя. Если же он не бреет себя, то, в соответствии с его заявленным свойством, он обязательно должен брить себя. На первый взгляд, здесь действительно имеет место очевидный парадокс. Но если вдуматься в смысл слова «бреет», как оно употребляется в исходном высказывании, то всё явление предстаёт в совершенно ином свете. Слово «бреет» здесь означает не реальный процесс, который происходит в настоящем времени, а некую привычку, отношение цирюльника к его профессиональной деятельности, его идейную позицию, то есть не передаёт ничего реального и потому не имеет постоянного единого эталона, пригодного для изучения множеством людей. Также описанная позиция цирюльника не является знанием, потому что приведённая информация не позволяет выстроить непротиворечивую модель его поведения. Поскольку указанное свойство цирюльника не описывает ни реальные предметы, ни знание, всё высказывание не может оцениваться по критерию истинности, как металл не может оцениваться по критерию частоты, а скорость не может оцениваться по критерию плотности. Вопрос «бреет ли цирюльник сам себя?» не имеет смысла, поскольку обращается к отношению цирюльника к работе, которое не было до этого однозначно определено. Зная это, неверно называть данное высказывание о цирюльнике парадоксом. Парадоксальность здесь проявляется лишь тогда, когда мыслящий субъект имеет неэффективное представление об истине и пытается найти истину там, где это понятие не должно применяться в принципе.

Так я рассуждал, и постепенно у меня нарастало понимание, что между истиной и знанием существует гораздо более простая и прямая связь, чем мне представилось изначально. Я начал осознавать, что истина является просто выражением знания в словесной форме. Но сложное определение истины, которое включало в себя описание предметов реального мира, не позволяло до конца понять, как работает эта связь. И внезапно я осознал нечто важное о проверяемости высказываний. Смысл этого свойства заключается в том, что проверка вообще возможна, и оно не позволяет нам мгновенно знать, является ли высказывание истиной. Истина перед нами или нет, мы сможем узнать это только после того, как проверим высказывание на его соответствие имеющемуся знанию либо актуальным свойствам и поведению реальных предметов. Но ведь если мы в ходе проверки изучим состояние реальных предметов, то получим знание о них! Это означает, что при оценке истинности высказывания мы всегда и в любом случае будем сличать его с уже имеющимся знанием: в одних случаях это будет знание о воображаемых предметах и идеях, в других случаях — о реальных предметах. Таким образом, определение значительно упрощается, и выходит, что

истина — это суждение, верно передающее некоторое знание.

Это определение соответствует выведенному ранее принципу: знание в будущем времени невозможно для реальных предметов, а для абстрактных — возможно. Зато теперь, когда мы применили термин «знание» также и к реальным предметам, появилось дополнение. Говоря об абстрактном знании, мы определились, что нам не под силу проводить точные сравнения сложных сущностей, и поэтому мы считаем знанием только очень простую информацию об их отдельных свойствах, которые легко можем сравнивать между собой. То же самое актуально для реальных предметов. Говоря истину о чём-то реальном, мы не можем передать полноту свойств этого предмета, даже хотя эта полнота является ничтожной долей его действительных свойств. Нам придётся говорить только об отдельных простых для понимания свойствах предметов, и только такие свойства мы сможем надёжно проверить. Это значит, что мы можем установить истинность утверждений, что конкретный человек имеет вес семьдесят килограммов или что он прыгнул на два метра в длину, но не сможем сделать это для утверждений, что он вынослив или красив, потому что эти слова не передают всю информацию, которая ими подразумевается. Таким образом, истина теперь является универсальным понятием, которое относится к реальности и абстракциям одинаково. Простота и универсальность терминов — очень хорошее свойство для эффективной системы мышления, поэтому мы можем считать, что в случае с истиной одержали заметную победу.