Читаем Натурализм полностью

Словно проносящиеся мимо вороны каркали, словно в бездну уткнувшиеся псы подвывая лают, выбрасывают возгласы в небытие, наблюдают и наслаждаются, как те растворяются раз за разом в безмерности, где обнажённая до пустоты тишина выпрашивает ещё один возглас, ещё одно колебание, ещё одну волну, которая есть движение нечто уже двигающегося, сконцентрировавшегося в одном синхронном векторе, куда устремляет свои порывы пёс. Смог бы он уловить аргументы? Смог ли бы постичь те критерии истины, что возносят жизненную расположенность в бытийном намёке к продолжению, к беспрерывному продолжению? Но означает ли беспрерывность беспрепятственность? Нет и ещё раз нет! Ведь именно препятствия и нескладности определяют вариабельность бытийной динамики, складывая ту продолжительность событий возникающих именно из стопорящего эффекта, иначе всё просто бы разлетелось, как единый возглас того пса. Но нет, у этого пса есть размеренный стопор протяжённостью в жизнь, где он иногда останавливаясь лает в бездну, не понимая зачем, почему, для чего, и не зря, ведь уходит туда, куда уходит всё, где не нужна суть, поскольку само гавканье является её обнаружением, он отпускает её вместе со своими нуждами, иначе не было бы ничего вообще, ведь не гавкать, значит не внять, как уходит, что уходит, и есть ли то, чего уже нет, что кануло без следа. Стоит ли не гавкать, когда нет ничего? Не стоит, не стоит, он порождает сотрясение мириад частиц в пространстве, он творит песню, как творит бог. Вот он, ещё один возглас, без сути, без смысла, и его опять нет. Волна рождается, но с момента её появления затухает, пока не исчезнет или пока не оторвётся от всего в бесконечную пустоту. Лишь жизнь имеет свойство нарастать умирая, аккумулируя свой градиент, позволяя себе творческую неопределённость в отношении итога.

Есть форма жизни, придерживаясь которой, будучи обладателем достаточного рассудка, можно сделать вывод, что она не достойна жизни как таковой, то есть не составляет ценности для того, чтобы быть, если теряет то, что наделяет её рассудком творческой воли. Прошу заметить, что здесь важна исключительно доля рассудка, что собственно и позволяет держаться за то единственное, позволяющее наполнить жизнь сутью, позволяющее выглянуть делом и мыслью за пределы тенденций звериного поведения и возникающего им хаоса. Иначе, погружаясь в сущее зверство, рассудок не позволяет видеть смысл в этой форме жизни.

Это обусловлено не суицидальным настроением, связанным с нехваткой некоторых нейромедиаторов. Когнитивно углубляясь в явление жизни, можно сделать вывод, что с этим связано распятие Иисуса, отрешённость Будды, сумасшествие Ницше, отравление ОШО, отравление Сократа и многое другое.

Что здесь общего? Спросят некоторые. Я отвечу: стадо и линейные стадные тенденции.

А понимая, что такое психика и мозг, можно сделать ещё более точные и конкретные выводы.

Валите, проваливайте, угрюмые перверсивные тривианты, не узревшие жизнь там, где нет ничего кроме неё. Умеренность бывает тоже извращенной, ибо извращение, это удел людской, последнего из людей, почитающего во всем бедноту, но на деле лелеющего излишество. Лишь умеренность порождает извращение, иначе стоило бы извращаться? Но в первую очередь рождается патология там, где умеряется сама мера, где её сокращают и ограничивают до бесплодной ригидности, до тех пор, пока изъять из неё уже нечего и остаётся лишь непродуктивная патология. Извращение, это безысходность, а точнее пристрастие к ней во благо упоения теми и для тех, кто возжелал возыметь ещё в деятельном бесплодии, и дабы не уличить себя в том, они воспевают о тех деяниях как о наивысшем из всех благ, ибо не способны признать ту безнадёжность, что вскармливает их надежды. Во истину, если вы ценители безнадёжности, нам с вами не по пути и мы с вами даже не соприкасались мыслями.