Читаем Нацисты полностью

Но его все одно призвали в фольксштурм, народное ополчение, где он должен был присоединиться к рядам обороняющихся. Он попал в роту, которой командовал учитель Альфонс Шмидель, лидер местной ячейки «Гитлерюгенда», истово веровавший в идеалы нацизма. 25 марта, около двух часов дня, целый батальон выстроился на сельской площади в шеренгу для переклички. Перед ними выступил доктор Мюль-Кюнер, командир батальона, который сказал, что война вот-вот придет и в их родную деревню, а потому необходимо максимально ужесточить дисциплину и каждый, кто ослушается приказа, будет расстрелян.

Рота первого батальона, в которой служил Карл Вайгляйн, ответила ему хохотом: «Да ну?» Примерно в то же время с дороги исчезло несколько противотанковых препятствий, и кто-то пустил слух, что от них избавился Вайгляйн. Во вторник, 27 марта, нацисты взорвали мост, который связывал Целлинген с соседней деревней Ретцбах, чтобы остановить продвижение американцев. Вайгляйн, дом которого находился рядом с мостом, сказал одному своему соседу: «Это все эти идиоты, Шмидель и Мюль-Кюнер, по ним виселица плачет!» Его слова случайно услышал Шмидель, который тут же доложил обо всем Мюль-Кюнеру.

На следующий вечер в Карлштадт прибыл «летучий военно-полевой трибунал» под руководством майора Эрвина Гельма. Такие суды были специально созданы для того, чтобы поддерживать дисциплину, что было особенно важно накануне неминуемого поражения Германии; они обладали всеми полномочиями обычного военно-полевого трибунала. Майор Гельм пользовался дурной славой: его группу судейских местные называли «линчевателями». Он был известен жестокостью и склонностью к садизму. Как-то раз майор спросил одного семнадцатилетнего парня: «Ну как, уже выбрал сук, на котором мы тебя вздернем?» В другой раз он сказал своим людям: «Посмотрите на эту шею – так и просит веревки!»

Майор Гельм и Мюль-Кюнер решили казнить Карла Вайгляйна в назидание другим. Его быстро доставили из полицейского участка в Целлинген, и уже в полночь военно-полевой трибунал собрался для вынесения приговора. Гельм поручил одному из своих лейтенантов, Энгельберту Михальскому, вести заседание. Двух местных фермеров, Антона Зойберта и Теодора Виттмана, вызвали в качестве «заседателей». Вальтеру Фернау, который на тот момент также получил звание лейтенанта и присоединился к Гельму, приказали выступить в этом деле обвинителем. «Гельм сказал: “За вами – обвинение. Дело простое, вопросов быть не должно. Я соберу расстрельный взвод”». Он подписал смертный приговор еще до того, как начался суд. Но тут случилось непредвиденное: заседатели Зойберт и Виттман отказались свидетельствовать против Вайгляйна⁸. Гельм решил проблему просто – избавился от них, пригрозив трибуналом и им. Карла Вайгляйна признали виновным. Вальтер Фернау знал, что приговор может быть только один – смертная казнь. «Даже если вы считаете меня безжалостным подонком, – говорит он, – тогда я действительно не считал, что это слишком сурово… Суд решил, что это военное преступление, и я не мог потребовать трех или шести месяцев тюрьмы. Это было все равно, что заявить остальным солдатам: “Почему бы вам не совершить нечто подобное и посидеть с полгодика в тюрьме? Когда вы выйдете, война кончится, другие погибнут, а вы останетесь жить”. Понимаете теперь, о чем я? Даже сегодня многие согласились бы со мной, что некоторые ситуации требуют жестких мер, хотя мне они и не по нраву. Но не я придумываю законы». В конце концов, Вальтер Фернау рассказывает о том, как повлияли ужасы, увиденные им на Востоке, на его собственное отношение к работе в военном трибунале. «Я не раз видел, как гибли на войне мои товарищи, так что стал реагировать на подобное довольно спокойно… Я стрелял в людей, видел, как они падают замертво, это – страшное зрелище. Но со временем ко всему можно привыкнуть. Когда сражаешься в России и видишь, как на тебя идут русские, подходят все ближе и ближе, то стреляешь не задумываясь и радуешься, когда они умирают от твоих пуль. Ужас! Сегодня никто не поймет, как можно радоваться, когда кто-то умирает на твоих глазах».