Читаем Настоящий Дракула полностью

В итоге антидракуловская пропаганда на деньги королевского двора Венгрии и коммерциализация этой скандальной темы немецкими печатниками XV–XVI вв. бесповоротно очернили посмертную репутацию Дракулы. Пугающий образ душегуба прижился прежде всего в немецких государствах. Этот же отпечатавшийся в народном сознании образ нашел отражение и в искусстве того времени. Не так давно историк искусства из Саксонии В. Петерс посетил выставку живописи XV в. в галерее венского дворца Бельведер. В экспозиции его внимание привлекло полотно, изображавшее, как святого апостола Андрея Первозванного распинают на кресте особенно жестоким способом. Петерс внимательно изучил изображенных на полотне свидетелей события, которые в представлении художника могли бы не просто присутствовать, а с удовольствием наблюдать эту макабрическую сцену, — в одном из них он по чертам лица и одеянию узнал Дракулу. Сами соавторы посетили знаменитый венский собор Святого Стефана, где в маленькой капелле помещен цикл картин на тему остановок Христа на крестном пути. Неизвестный автор одной из них, надо полагать, хотел изобразить в толпе зевак какого-нибудь хорошо узнаваемого человека, которому вид претерпеваемых Христом крестных мук мог бы доставить садистское наслаждение, — и написал этого персонажа очень похожим на Дракулу.

Памфлеты-страшилки про Дракулу пользовались таким бойким спросом в Германии XV–XVI вв., что не было ничего удивительного в том, что с XVI в. и далее они уверенно протаптывали себе дорожку в массовую литературу и в историю. Хотя в самых заметных произведениях тех времен Дракула как таковой не фигурировал, легенды о нем вкраплялись в анонимные народные книги наподобие прозаического романа «Фортунат» (Аугсбург, 1509), в «Ночную книжицу» (Nachtbuchlein) Валентина Шуманна (1599) и в сатирическую поэму Иоганна Фишарта «Блошиная охота» (Flöh-Haz, Weiber Tratz), где Дракула вскользь упоминается как воплощенный дух зла. Негативный образ Дракулы сохранялся также в Венгрии, подпитываемый литературными произведениями малых форм: в частности, он выведен злодеем в поэме, которую напечатал в 1574 г. в Клуже писатель и издатель Гашпар Хельтаи. В данном случае автор преследовал цель восхвалить Хуньяди, а Влада Дракулу и его отца ошельмовать как его врагов. Другой литератор, святой отец Матьяш Надьбанки (Matthias Nagybánki) из Верхней Венгрии, тоже в негативном ключе упоминает Дракулу в поэме, которую написал в 1560 г. и опубликовал в Дебрецене в 1574 г. Злодеем и душегубцем Дракула выведен в пьесе Адама Хорвата, которая была издана в Дьере в 1787 г., а ее премьерный показ состоялся 15 июля 1790 г. в Буде. В 1790 г. пьесу, переделанную Хорватом в трехактную драму, поставили в Пеште. Некий малоизвестный венгерский сочинитель Миклош Ешику (Miklós Jesiku) написал о Дракуле роман, увидевший свет в 1863 г.; действие происходит во времена Влада Дракула, однако автор безбожно перепутал своего героя с его сыном Дракулой, и потому Дракул в его романе выведен сущим злодеем. Наконец, Дракула изображен злодеем в книге кальвинистского священника Ференца Кооша, опубликованной в 1890 г. Словом, венгерские литераторы, как и их немецкие собратья по перу, в своих сочинениях усердно педалировали образ Дракулы как совершенного воплощения зла.

Не меньшее усердие проявляли турецкие историки, всеми силами культивировавшие образ Дракулы как врага рода человеческого, — будучи придворными панегиристами султана Мехмеда II, они получали жалованье за то, что всячески порочили личность Влада Колосажателя. Особенную ярость у них вызывал тот факт, что Дракула в ранней молодости был другом и протеже султана, а потом подло изменил своему священному долгу и причинил своему прежнему покровителю неисчислимые потери, бедствия и унижения. В сущности, Дракула — единственный из европейских правителей, кто сумел наголову разбить Мехмеда, чем вынудил султана отказаться от планов захватить Валахию и, поджав хвост, позорно убраться в свои пределы. Желая как можно сильнее ошельмовать и заклеймить Дракулу, турецкие обличители измыслили для него самое убийственное, какое только могли вообразить, прозвище Казыклы-бей, что означало «князь Колосажатель». Такую же позицию осуждения заняли предпочитавшие дружбу с султаном греческие историки, в частности Михаил Критовул, щедро вознагражденный за свою службу губернаторством на острове Имврос.