Читаем Наследство полностью

Варвара Николаевна была женщина светская, умная и не из трусливых. Отец Иван поведал ей о себе все без утайки. Она приняла его поступки и его обращение к ней как должное, как будто иначе и быть не могло. Она не смутилась ни на минуту, пристыдила его, когда он попросил прощения, что подвергает ее риску, затем подошла к нему под благословение, сама крепко поцеловала его, сказав:

— Вы мужественный человек. Не сомневайтесь, все правильно. Вы здесь очень, очень нужны. Люди нуждаются в вашей помощи, ждут ее. Время, конечно, страшно тяжелое. Наших почти никого не осталось. Сотни и тысячи в лагерях. Многих уж нет в живых. Мы, оставшиеся, должны сберечь свет Христовой Церкви в этих новых ужасных гонениях. Тьма подступает со всех сторон, но Свет светит во тьме. Несите этот Свет. Мы сделаем для вас все. Найдем вам убежище. Ничего не бойтесь, предателей среди нас нет. Поддерживайте людей, укрепляйте их веру, наставляйте их во взаимной любви, будьте им духовным руководителем. Исполняйте то, к чему вы призваны Господом.

По этим ее словам, а потом — проживши у нее неделю — по разнообразным являвшимся к ней посетителям, иногда таинственным, быстро исчезавшим, по невольно услышанным намекам и обрывкам разговоров отец Иван догадался, что имеет дело скорей всего с целой общиной. Через не сколько дней Варвара Николаевна, с которой отец Иван много беседовал и которая проникалась к нему, по-видимому, все большим доверием, рассказала ему обо всем сама.

Это действительно была христианская община, вернее, уже остатки общины, возникшей еще до революции вокруг одного священника, о котором отец Иван слышал, но познакомиться с ним не успел, — человека выдающегося, глубоко духовного и одновременно с наклонностью к философии, человека широких, открытых взглядов и огромного личного обаяния. Его теперь давно не было в живых. Он был аресто ван первый раз еще в двадцать третьем году, ненадолго выпущен и арестован снова. В двадцать восьмом году он умер в ссылке, в Зырянском крае. Его духовные дети, общинники, свято хранили его память и выстояли среди всех невзгод, поддерживая друг друга и стараясь жить по тем правилам, которые он им когда-то преподал. У основателя было несколько преемников из его друзей, из близких общине духовных лиц. Двое из общинников сами приняли сан, уже после революции. Все это также были люди незаурядные. К несчастью, их тоже почти никого уже не осталось. О смерти некоторых было известно достоверно, другие просто сгинули без следа. Но кое-кто из духовного звания все же еще ходил на свободе, а кое-кто жил — как понял отец Иван — на нелегальном положении; так предстояло жить и ему самому. Из общинников-мирян тоже недосчитывались уже многих — арестованных, умерших своею смертью или отпавших-таки от общины в силу разных причин. Зато прибавились и новые — главным образом из подросших детей общинников, но также и из посторонних, из обращенных каким-нибудь общинником знакомых или даже из людей, вдруг встретившихся ко му-то совсем случайно, но обнаруживших тяготение к Церкви и учению Христа, постепенно прилепившихся к общине и ставших ее полноправными членами. Некоторые из «первых» общинников стали ныне людьми известными и заслуженными. Один был астроном, избранный недавно в Академию наук, хотя прежде его критиковали в печати за «идеалистические тенденции». Другой был народный артист, орденоносец и даже депутат. Власти были осведомлены, что он верующий, но смотрели на это сквозь пальцы. Он, разумеется, не афишировал своих связей с общиной, и многие обращенные не догадывались о его прошлом, он был теперь просто «старым приятелем Варвары Николаевны», но кое в чем он им помогал и даже выручал кого мог из беды, пользуясь своей популярностью. Он приходил при отце Иване к Варваре Николаевне, и она познакомила их, не говоря, впрочем, артисту всего. Выражение сановника, озабоченного тысячью неотложных и важных дел, вдруг исчезло в лице этого человека, сменившись выражением малость суеверной богобоязненности — как у кающегося купца или кулака-мироеда (их он обычно и играл у себя в театре или в кино), — но в течение вечера поминутно возникало опять. Кроме артиста и астронома были и еще люди с положением, правда, менее известные, кто-то из научных работников, несколько художников. Но душой — в той мере, в какой общинная жизнь еще теплилась, — были, конечно, не эти люди сами по себе, а их жены.